Главная Стартовой Избранное Карта Сообщение
Вы гость вход | регистрация 20 / 10 / 2019 Время Московское: 252 Человек (а) в сети
 

Глава 8. "Я — комитет!"

ГЛАВА 7<<<

Глава восьмая. "Я — комитет!"

    

1


Почти месяц русские наступали. На Юго-Западном фронте они были уже под Краковом, но дальше не пошли. Тыл не давал подкреплений. Это вызывало глухое недовольство солдат.

Недели через две противник перешел в контрнаступление и в начале мая прорвал фронт. Истощенные русские войска отходили с боями. А когда нависла угроза гигантского окружения всего Западного фронта, Ставка вынуждена была оставить Польшу. Солдаты ничего этого не знали и не понимали, почему им приказывают отступать.

Кавалерийские части прикрывали отход пехоты и вели тяжелые арьергардные бои.

Только к осени иссякла наступательная сила австро-германских войск. Но выполнить свою задачу: вывести из строя Россию - они не смогли. Голодные, плохо вооруженные, обескровленные русские армии продолжали сопротивляться.

Фронт снова зарылся в землю, окопался, опоясался рядами проволочных заграждений. И опять пришла зима с морозами, слякотью, недоеданием и вшами. Иногда на передовой вспыхивали перестрелки и велись короткие бои местного значения.

Зато в штабах снова разрабатывались планы будущих операций, и тылы лихорадочно готовили для новых ударов людские и материальные резервы.

Весною Калой попал в госпиталь. Во время разведки его ранило в ногу. Он считал, что может остаться в строю, и не хотел уходить из части, но Байсагуров посоветовал ему:

- Ложись! Хоть отдохнешь немного. А может быть, врачи и вовсе спишут домой? Все-таки тебе не двадцать лет!

Калой удивленно посмотрел на командира:

— Я не понимаю, о чем ты? Как я могу уехать, оставив всех здесь? Больше об этом они не говорили. Но в госпиталь Калой все же попал. Рана гноилась и беспокоила.

В госпитале излюбленным местом Калоя стал коридор, в конце которого до самого потолка громоздились парты.

Тут солдаты курили, играли в очко и вели долгие беседы обо всем, даже о судьбе России.

Разных людей пришлось повидать здесь Калою, разные мысли услышать.

Одни говорили, что войну пора кончать, а царя гнать с народной шеи. Другие называли таких бунтовщиками и немецкими шпионами.

Споры эти на многое открывали ему глаза.

Однажды вечером, уже перед самым отбоем, к Калою подсело несколько дружков. Один из них получил письмо из деревни и растревожил всю палату. Из дому писали о разрухе и голоде.

Долго держал солдат письмо в руке, потом сунул его в карман и кое-как, еще совсем неловко, скрутил одной рукой цигарку.

- Чиркни, Филипп! - попросил он соседа.

- Надоел ты, - огрызнулся владелец зажигалки. - Весь камень на тебя одного источил!..

- Не срамись, скареда! Кончится война, я тебе горсть этих камней отдам.

- Ишь, какой добрый нашелся! — рассмеялся Филипп. — После войны! Ты только не забудь ворону заказать, чтоб он адрес запомнил, под какой корягой твой шкилет будет обдирать. Тогда и мы узнаем...

- После войны... Сказанул! - попыхивая цигаркой, ухмыльнулся еще один раненый.

Тоскливый получался разговор.

- Конечно, дело наше ненадежное, - согласился раненный в руку, - впереди — австрияк, позади — военно-полевой, а между ними наш брат, серая вошь с порожним брюхом... Картина!

- Да нынче и в тылу только та привилегия, что немца не видно! — сплюнув, пробасил парень с цигаркой.

- Что немец? Это - враг. А свои-то лучше, что ли? Пишут жа: хлеб да скотина - все к перекупщику ушло! Надо тебе, иди и бери у него втридорога... - раненный в руку говорил негромко. Но ни одно его слово не пролетало мимо друзей. - И в городе, конечно, то же. Рабочие ради матушки России по осьмнадцать часов, с молотком, а прибыля -дяде...

- А нам зато почет! - весело отозвался Филипп. - За храбрость - медаль на грудь! А за дурость - генеральский зад на шею!

Незаметно подошел прапорщик. Знали его здесь как выскочку из приказчиков. Он числился в контуженных, но солдаты между собой окрестили его симулянтом.

- Доболтаешься ты, Филипп! — сказал он чистеньким тенорком. И, напустив на себя важность, строго объявил: - И вообще пора прекратить эти разговоры!

- На чужой роток не накинешь платок! - откликнулся Филипп.

- Вам, господин прапорщик, промеж нас делать нечего, - спокойно заметил раненный в руку.

- Темень вы! Деревенщина! - обозлился прапорщик. - Вас жиды агитируют кончать войну, а вы и уши развесили... Немецких шпионов не понимаете!

- И то верно! - сказал Филипп, со свистом высморкавшись, и многозначительно добавил: - Не верь речам чужим, а верь глазам своим!..

Солдаты засмеялись. Прапорщик понял, что над ним насмехаются.

- Пора на ужин... - начал было он, но Филипп перебил:

- Хлеб да вода - богатырска еда! Солдатикам — тюря, командиру — куря...

Прапорщик со злостью посмотрел на него. Но тот глаз не отвел.

Это был парень сорвиголова. Разведчик. За дерзость он уже побывал в военно-полевом суде, да четыре «Георгия» выручили. Прапорщик боялся его, но и спустить ему не хотел.

- Погоди! Ты у меня заработаешь! - пригрозил он так неуверенно, что, почувствовав это, сам покраснел до ушей и разозлился на себя.

- Ваше благородие! - громко и даже с оттенком игривости обратил ся к нему Филипп и вдруг, перейдя на шепот, пустил скороговоркой:


А курица — не птица!

Баба - не человек!

Прапорщик — не офицер!

Жена его — не барыня,

А ротного кухарка!..


Солдаты весело рассмеялись.

- Катись-ка ты колбасой! Пока я твою кастрюлю не сплющил!.. Что-то пробормотав и задохнувшись от ярости и бессилия, прапорщик удалился. А Филипп, как ни в чем не бывало, добродушно запел:


Жила-была прачка

Звали ее Лукерья

А теперь на хронте — сестра милосердия!

Жил в Москве извозчик. Звали все Володя!

А теперь на хронте — да ваша благородя!..


Иной раз от желания понять этих людей у Калоя начинала болеть голова. Но главное он все же хорошо усвоил: народ в России устал от войны и что-то уже делает, чтоб покончить с ней.

И было это ему очень по сердцу.

Позже, вернувшись в полк, он долго и подробно рассказывал своим обо всем, что здесь увидел и узнал. Рассказывал о Филиппе, о прапорщике. И горцы удивлялись, как мог солдат позволить себе такое против офицера. Только об одном человеке умолчал Калой...

Появление Калоя в госпитале сразу привлекло к нему внимание.

Кое-кто из раненых попытался проехаться насчет его роста. Но Калой так резко оборвал их, что второй раз никто не пытался повторить шутку.

Перевязывали раненых в большом классе, куда заходило сразу по нескольку человек.

Осматривая Калоя, врач обнаружил у него сквозное ранение в икру. Оно не было опасно, но рана оказалась запущенной.

Калой сидел на топчане, согнув над чашкой ногу.

Когда хирург начал обрабатывать рану, сестра милосердия, которую все здесь с уважением называли Анной Андреевной, встала за спиной Калоя и осторожно, но твердо взяла его за голову и прижала к себе.

Калой медленно повернулся. Глаза их встретились: ее - спокойные и ласковые, его — полные удивления. Они смотрели друг на друга несколько дольше, чем надо было.

«Что за человек?..» - подумал Калой и в это время услышал ее мягкий, немного певучий голос:

— Больно... Ничего не поделаешь... сейчас пройдет... Без этого нельзя... А то можно и ноги лишиться...

Калой сконфуженно улыбнулся и освободил из ее рук голову.

— Я не сказал болит... Я не мальчишк... Это такой болит — чепуха! Раненые переглянулись. Даже врач с любопытством посмотрел на

него. Здесь все знали, какая это «чепуха», когда зондом насквозь проходят рану и продевают в нее фитиль.

На следующий день Анна Андреевна перевела Калоя в маленькую отдельную каморку, принесла два табурета и удлинила топчан.

Калой от души благодарил ее. На обычном топчане он не мог вытянуться. А в общей палате, где некоторые солдаты курили даже ночью страдал от табака.

С тех пор каждый день чувствовал он внимание этой женщины, ловил ее случайные взгляды. И его потянуло к ней. Утром он с нетерпением ждал, когда она придет в палату. Потом с тайной радостью шел к ней на перевязку. Ждал, когда после отбоя, перед сном, она на миг появится у него, по-хозяйски дотронется до каких-то вещиц на столе, подоткнет выбившуюся простыню, улыбнувшись, скажет «спокойной ночи» и выскользнет в коридор, мягко прикрыв за собой дверь.

Это была необыкновенная женщина. Иногда Калою казалось, что она вот сейчас возьмет да и заговорит с ним на его языке. Такой близкой, родной стала она ему.

Когда он видел ее, к нему приходила радость. Когда почему-то ее не было, он хмурился и все вокруг ему казалось потерявшим цвет.

И вот однажды Калой крепко задумался над тем, что с ним происходит. А задумавшись, пришел к мысли, что враг Аллаха толкает его на неверный путь. И он решил не поддаваться. Но когда борьба с самим собой стала не под силу, когда он почувствовал, что ищет повода видеть Анну Андреевну чаще обычного, а ночью, во сне, она до утра не покидает его, он пошел к начальнику госпиталя и попросился в полк.

На другой день, получив документы и вещи, Калой обошел палаты, прощаясь с солдатами и «медициной». Всем он сказал свое «пасиба». Расставались с ним люди с сожалением. Не увидел Калой только Анну Андреевну.

Он вернулся к себе. На столе лежало свежее белье. Калой разделся до пояса и начал надевать рубаху. Когда он кое-как напялил ее на себя, она с треском разлезлась на спине. Послышался смех. Он обернулся. В дверях стояла Анна Андреевна.

Лицо этой женщины всегда поражало его своей белизной. Но сегодня оно казалось еще белее. Она перестала смеяться. Ее синие глаза смотрели на него с грустью.

— Сними. Это ж не твое белье. Вот твое. Я принесла... Примерь... Желая за грубоватостью скрыть свое смущение, Калой, словно и вовсе не стесняясь ее, начал стягивать с себя рубаху. И она снова затрещала по всем швам.

- Подожди! Дай помогу, а то и починить не удастся! - воскликнула Анна Андреевна. — Сядь. Подними руки...

Калой с трудом вылез из рубахи. И тогда Анна Андреевна увидела на его широкой груди, на руках рубцы от глубоких ран.

- Что это? - удивилась она.

- Молодой был, медведем дрался, - ответил он просто и надел поданную ему рубаху. Эта оказалась впору.

- Почему так рано уезжаешь? - спросила Анна Андреевна, отведя глаза в сторону. - Нога ведь еще не зажила...

Калой помолчал, подбирая нужные слова, и, тоже не глядя на нее, ответил:

- Нога - чепуха болит! - И добавил: - Ты болит. Очень... Она залилась краской.

- Разве я сделала тебе что-нибудь плохое? Он замотал головой.

- Нет. России большой. Много луде я видал. Разный народ. Такой, как ты, не видал. Плохой!.. - Он усмехнулся. - Ты разве можно плохой делат?.. Плохой - война. Плохой - ты молодой, я нет... Я говорил себе: Калой, какой твой дело сегда этом женчин смотреть хочу? Держи себе... Я так сказал, а сердца не принимаю. Тогда я сказал: Калой, уходи. Твой дело тут нет. Иди война. За этом иду... Нога - чепуха болит! Сердца - другой дело.. Нога терпит можно...

Она все поняла. Но до сих пор она не могла понять одного: почему ее, жену коллежского советника, избалованную вниманием мужчин, женщину другого круга и воспитания, с первого взгляда потянуло к этому простолюдину-горцу?..

Узнав, что он сам попросился из госпиталя, она всю ночь не сомкнула глаз.

Между ними не было ничего. Не было сказано ни одного лишнего слова, но она была уверена: он разгадал ее мысли и чувства, все понял и, не видя иного выхода, решил оборвать протянувшуюся нить, которой рано или поздно все равно суждено было оборваться.

И вот он подтвердил эту догадку. Она смотрела на него, большого и с виду грубого человека, и удивлялась той чуткости, которая оказалась в нем.

А когда мелькнула мысль, что завтра она уже не увидит его и он, наверно, будет где-то убит, навалилась боль, пришли слезы, и она, не отдавая себе отчета, кинулась к нему...

Она целовала его торопливо, нежно и ушла так же неожиданно, как и появилась.

Калой оцепенел. Мысли спутались. Шумно билась кровь в висках. Глаза все еще видели ее... удивительную...

Наконец он тяжело вздохнул и стал быстро собираться.

«Не пытайся делать того, что не может привести ни к чему...» - проносилось в его голове.

Выйдя на улицу, опираясь на костыль, Калой направился на вокзал.

Через несколько шагов он оглянулся. В окне второго этажа стояла она. Отсюда он не мог различить выражение ее глаз, ее лица. Но со всей остротой и болью Калой почувствовал: она зовет... просит вернуться... И снова: «Не пытайся делать того, что не может привести ни к чему», - сказал ему внутренний голос, и он отвернулся, зло посмотрел на свой костыль, в сердцах запустил его через крышу двухэтажного дома и пошел...

Он шел своей легкой походкой, не хромая, положив одну руку на кинжал. А в окне стояла женщина в белом...

Такой и осталась она в его памяти на всю жизнь. Вот об этом никому из своих друзей не поведал он.

Хорошо, когда люди умеют оставаться людьми.


2


В полку многие не сразу узнавали Калоя. Пришлось ему рассказывать, что в госпитале стригут всех подряд, чтобы ничего в волосах не заводилось. Мужчину, который хотел его побрить, он прогнал. Но когда явилась санитарка, он не мог сопротивляться, потому что касаться руками чужой женщины неприлично, а она смело двинулась на него и сразу отхватила ножницами полбороды. Хорошо, что усы разрешили оставить. А то и вовсе был бы похож на бабу. Но выглядел он теперь моложе Орци.

Вечером денщик Байсагурова позвал братьев Эги к командиру. Полк занимал большую деревню, и командир сотни жил в отдельной комнате.

Офицеры-ингуши не были с подчиненными запанибрата. Но отсутствие в их языке обращения на «вы», традиция уважения к старшему по возрасту, почитание даже отдаленного родства, а главное, кровная месть за обиду создавали между ними такие взаимоотношения, которые во многом отличались от тех, что существовали в армии. Особенно это было заметно во внеслужебной обстановке. Поэтому, когда Калой и Орци вошли, Байсагуров встал и пригласил их как гостей сесть. Калой сел. Орци остался стоять у дверей.

- Я позвал вас, - сказал командир, - чтобы прочитать письмо от ваших родных. — Он вынул из конверта вчетверо сложенный лист.

Калой и Орци были очень взволнованы. Что принесла эта бумага: радость или боль? Ведь скоро два года, как они здесь.

«Дорогие наши братья и мужья, - начал читать Байсагуров, переводя каждую фразу на ингушский язык, - в первых строках этого письма мы посылаем вам наш горский салам и привет от всего сердца!»

При этих словах Калой почтительно привстал и ответил:

- Салам и здоровья и вам от всех нас!

Байсагуров продолжал: «Мы все живы и здоровы, чего и вам желаем. Почему вы так долго не кончаете войну? Без вас здесь трудно. Ведь когда вы уезжали, наша красная корова отелилась. А теперь эта телка сама скоро будет телиться. И еще сообщаем: умер старик Кагерман, Да-линой матери брат и гойтемировский старик Боскар. Умерли и другие, но про всех писать не будем, вам хватит и этих...»

- Да простит их Аллах! - сказал Калой.

- Да простит их Аллах! - повторили за ним шепотом Орци, денщик и даже сам Байсагуров.

«В жертву за брата матери Дали мы отвели серого быка... Но они отослали его обратно. С женщин, сказали, не надо ничего».

- Как серого? - воскликнул Калой. - Это же телок. За дядю моей жены - телка? Какой позор! Потому и вернули...

- А ты откуда знаешь, что это телок? - удивился Байсагуров. - Тут написано «быка»...

- Что ж, я свою скотину не знаю, что ли?.. — возмутился Калой.

- Да серому теперь два с половиной года, — вмешался в «разговор Орци. - Ведь мы его оставили два года тому назад полугодовалым!..

- Да! Верно! Ну, тогда хорошо! - успокоился Калой. - А я и забыл, что мы здесь так давно. Читай, пожалуйста, еще.

«Дали и Гота хотят, чтоб вы вернулись, - прочитал Байсагуров. -Село из десятой доли помогает им. Но лучше, когда хозяин дома. Ча-борз присылает ящики с винтовками. Их хорошо берут. Неужели вы вдвоем не можете для нас отвоевать хотя бы один ящик? Только посылайте с патронами, а то Сафарбек из Цори хотел загнать в австрийскую винтовку русский патрон, а тот лопнул, выбросил ему в лицо железки и испортил винтовку. Так что деньги его пропали, и лицо стало рябым. Лошадиных гвоздей у нас тоже нет. У всех подковы звякают. А хлеба в городе мало. Но вы там не умирайте и скорее кончайте войну. Нельзя же всю жизнь воевать. На этом все. Скоро начнем пахать. К сему ваш брат Иналук, жена Калоя Дали и жена Орци Гота. Отписал писарь Джа-рахского участка. Очень хороший человек. Это говорит не он, а я, ваш кровный брат и старшина Иналук».

- Большое тебе спасибо, Солтагири! - сказал командиру сотни Калой. - И им спасибо. И тому писарю спасибо. Да, наверно, он очень хороший человек.

- А вы писали домой? — спросил братьев Байсагуров.

- Нет, — ответил Калой. — Мы не умеем. А просить неловко. Каждый занят своим...

- Надо сейчас же написать, - сказал командир сотни. - Не сегодня-завтра снова начнутся бои... Зачем откладывать? А им это будет большая радость. Говори, я запишу. - Он раскрыл чистую тетрадь, отточил карандаш. - Я готов.

- А я даже не знаю, что им писать, - растерялся вдруг Калой.

- Говори то, что ты сказал бы им, если б они были сейчас здесь, -подсказал Байсагуров, и Калой неуверенно начал диктовать:

«Я тоже посылаю вам привет. И Орци посылает. Мы тоже очень хотели бы домой, но отсюда уезжают только в деревянных ящиках. А мы не хотим так. - Байсагуров улыбнулся. Это ободрило Калоя. - Вам не нравится, что мы не кончаем войну. А нам не нравится, что ее начали. Ну, а раз она есть, мы делаем свое дело и имеем кресты. Война эта, как осетинская лезгинка. То мы идем вперед, а они отступают, то они идут на нас, а мы пятимся. Но всякая пляска имеет конец. Кончится и эта война. Есть люди, которые говорят, что для того, чтобы кончился танец, надо у музыканта отнять гармонь. Удастся им это или нет - не знаю.

Нам очень жаль тех, которые умерли дома. Но у них есть могилы. А здесь каждый день умирает столько, что им и могил не хватает. Всех в одну яму кладут. С едой сейчас у всех плохо. Но пока нам дают хлеб, мы не пропадем, потому что мясо к нему сами достаем у наших врагов.

Много дырок на нашей одежде. На шкуре тоже были. Будут еще или нет - никто не знает. Чтоб не было больше, молимся Аллаху. Но война - это такой шум, иногда даже сам себя не слышишь, а слышит нас Аллах или нет - узнаем, когда умрем. На небе теперь тоже война. Здесь люди на крыльях летают и стреляют друг в друга. А другой раз и вниз железные банки бросают. Банки лопаются и летят нам в головы. Теперь еще дым стали пускать такой, что люди от кашля умирают. Все это, конечно, от Аллаха! А мы что!

Есть у нас немного денег. За кресты платят и за лошадей, которых у немцев воруем. Наше начальство покупает у нас. Правда, цену дает небольшую, но куда бы мы их здесь девали? Эти деньги тоже отошлем вам, а вы на все купите зерно. Без мяса жить можно, а без хлеба -смерть. Когда все люди и лошади здесь воюют, откуда же хлебу быть? Купите зерно.

А винтовки, как Чаборз, мы вам слать не будем. Самим не хватает. К нам приходят новые солдаты с пустыми руками. Кончились у царя винтовки. И ждут эти солдаты, когда убьет товарища, чтобы его винтовкой воевать.

Если вернемся, хорошо. Если не вернемся, не горюйте! Значит, была на то воля Аллаха!

Берегите нашего сына. Передайте горячий салам и моршал* всему аулу.

Это письмо для вас написал очень хороший человек, наш земляк Байсагуров Солтагири. Ему тоже спасибо.

Я - Калой и мой брат Орци.

Еще. Мне доктор отрезал бороду, и я пошел назад — молодой стал. Живите счастливо».

Когда письмо было закончено, Калой спохватился. Оказывается, он забыл написать самое главное.

И Байсагуров по его просьбе добавил:

«А с Чаборзом нас нечего сравнивать. Мы всегда впереди первых. И перед людьми наши лица белые. А он за полком, как ворон за пахарем. Идет и червей подбирает, он ни разу не был в бою, вместо крестов на груди у него лавка за спиной. Торгует едой и питьем, теплыми штанами и еще разный шурум-бурум продает. Все!»

Когда письмо было закончено, денщик подал на стол вареную конину, хлеб и спирт.

Настала полночь, а Байсагуров все не отпускал своих гостей. За ужином он пил один. Пить он умел, но, выпив, не мог удержаться от разговора. Он с увлечением рассказывал гостям о подвигах своего отца, который участвовал в последней турецкой кампании. О том, как тот из аманата вышел в офицеры и как не хотел, чтобы сыновья пошли по его стопам. Сначала он определил Солтагири в университет. Но за участие в собраниях и демонстрациях 1905 года его оттуда вместе с товарищами выгнали. И тогда заслуги отца помогли ему кое-как устроиться в кавалерийское училище.

Горцы почтительно слушали его, а он говорил, говорил, шагая по комнате и изредка поглядывая на себя в зеркало. На столе горела оплывшая свеча. Слабый свет еще больше подчеркивал бледность Солтагири.

От разговоров о своей жизни он вернулся к письму Калоя.

- Я написал все, что ты хотел, - сказал он, встав против него. - Но в нем ты говоришь о таких вещах, за которые, если узнают, тебя по головке не погладят! Ты высказываешься против войны, против «гармониста»! Это политика! А солдату политикой заниматься запрещено. Наше дело - воевать.

Я на всю жизнь получил урок за политику! Но то было мирное время. А сейчас знаете, чем это пахнет? Я уважаю вас. Мы земляки, вместе воюем, над нами равно витает смерть. И запомните мой совет: не наше это дело! Мы при России, а не она при нас. И пусть они решают свои дела, как хотят. Нас слишком мало, чтобы ввязываться еще и в их жизнь...

Есть у них разные партии, в которых одни хотят одного, другие - другого. Есть и такие, которых немцы наняли мутить солдат, чтобы легче расправиться с ними. Только все это до поры до времени! Романовы правили триста лет! И еще триста будут! Народ русский терпеливый! А наша хата с краю... - Байсагуров вдруг замолчал, задумался о чем-то.

- У тех русских, с которыми мне приходилось говорить, мало осталось терпения, - сказал Калой. - И до наших доходит...

- Что? Да... Ну в общем не нам это решать. Мы присягали царю и отечеству и будем с честью до конца выполнять свой долг! - скороговоркой сказал офицер, видимо, желая прекратить этот разговор.

В дверь постучали.

- Войдите!

В комнату стремительно вошел Бийсархо. Окинув взглядом всех и взяв под козырек, он обратился к Байсагурову:

- Ваше высокородие! Четвертый взвод с нуля в карауле. Разрешите забрать людей? - И, обращаясь к Калою, гаркнул: - Всадник Эги, потрудитесь встать перед офицером! - Калой побледнел, но встал.

- Разрешаю! - сказал Байсагуров. - А вам остаться.

Когда Калой, Орци и денщик вышли, он подошел к Бийсархо и, обдавая его запахом спирта, покачиваясь с каблуков на носки, сказал:

- Твоя манера разговаривать и вести себя с людьми кончится плохо... Или тебе кто-нибудь из офицеров сбреет голову... под подбородком, или от кого-нибудь из нижних чинов ты получишь пулю в затылок.

- Но зато меня не разжалуют за излишний демократизм! — ответил корнет, не опуская глаз.

Байсагуров отошел к столу, налил из баклажки две стопки спирта и, протянув одну Бийсархо, иронически улыбнулся.

- Гость! - сказал он. - А я ингуш, и для меня закон гостеприимства свят! Пей!

Бийсархо залпом осушил бокал, выдохнул, проглотил кусочек остывшего мяса.

- Благодарю за предупреждение, — сказал он, — но я не знаю, как ты можешь пытаться совмещать либерализм с воинской дисциплиной.

- А как Денис Давыдов водил крестьян с вилами и в лаптях против Буонапарте?

- Но мы же не партизаны! И сейчас не двенадцатый год. А в нашем народе этого дурацкого, первобытного вольнодумства и так столько, что хватит еще на века! И вот доказательство: наглец Калой рассиживает с тобой, как равный! Как тамада на свадьбе!

- Молчи! Про него молчи! - воскликнул Байсагуров. - Он хороший человек! Ей-богу! Я б на его месте давно рассчитался с тобой за твои придирки... И откуда у тебя столько амбиций! Ведь если взять любого из нас, так мы же в третьем колене поголовно все крестьяне! Не из князей же мы!

- А в тридцатом или трехсотом колене обезьяны! Так что ж мне теперь вместе с Калоем на четвереньках ходить? Нет! Недаром современное общество разделено на сословия! И я считаю это разумным. Каждому свое!

- Молодец! - снова воскликнул Байсагуров. - Хорош парад! Но послушай вот это: «А с Чаборзом нас нечего сравнивать. Мы всегда впереди первых. И перед людьми наши лица белые. А он за полком, как ворон за пахарем. Идет и червей подбирает...»

А ты говоришь «сословия»... Учились бы вот такие, так больше пользы было б, чем от нас с тобой...

- Это Калой доносит?.. - бледнея, спросил Бийсархо.

- Корнет! Не забывайтесь! Или вы думаете, я позволю себе доносы записывать? - Байсагуров жег корнета взглядом. - Что я, жандарм?

- Но тогда разрешите узнать, что вы читали? - заносчиво воскликнул Бийсархо.

Байсагуров прошелся по комнате. Он едва справлялся с собой. Подсев к столу, он прочитал из письма Иналука о Чаборзе и его торговле оружием.

- Это письмо из дому... А это ответ твоих всадников... И таким ответом солдата можно гордиться! — сказал он, пристально глядя на Бийсархо и покачивая ногой. — А вы за что ненавидите их?.. — Бийсархо молчал. Он не знал, известно ли Байсагурову о его причастности к этим махинациям с оружием и покойниками или нет. - Чаборз Гойтемиров твой приятель, - снова заговорил Байсагуров. - Если хочешь, сам скажи ему, чтобы он в двадцать четыре часа убрался к чертовой матери!.. Если он этого не сделает, я предам дело гласности, - он поднял письма, - и поставлю подлеца перед военно-полевым судом!.. И пусть тебе скажет спасибо, что я еще этого не сделал!..

Хозяин снова наполнил стопки. Они молча выпили. Байсагуров, разглядывая пустой бокал, сказал:

- А мой демократизм пусть тебя не волнует и не пугает... Живет Франция и Америка... Но я присягал Николаю... А мне мое слово дороже всего!

- Конечно! - коротко ответил Бийсархо и попросил разрешения вернуться к служебным обязанностям.

Байсагуров встал, проводил его, дружески хлопнул по плечу и, постояв в дверях, пока он не скрылся в темноте, вернулся и лег на кровать. Перед закрытыми глазами его встала Вика... Они была в расстегнутой кофте, с распущенными волосами. В глазах — страх. Очертания Вики стали неясными, поплыли куда-то...

- Золушка моя... - пробормотал он. Улыбка тронула его губы, и он уснул.

Денщик вошел на цыпочках, бросил бурку под дверь и тоже, улегся. На столе в стакане то вспыхивал, то затухал огарок свечи.


3


Весной и в начале лета 1916 года русский фронт лихорадочно готовился к наступлению. Но немецкие атаки на западе Европы, начавшиеся еще с февраля, осада французской крепости Верден потребовали срочных мер, которые смогли бы облегчить борьбу союзников России.

Наступление, предпринятое с этой целью Северо-Западным фронтом в районе Двинска и озера Нарочь, успеха не имело. Однако оно все же вынудило Германию приостановить атаки на Верден.

Западный фронт под командованием генерала Эверта ограничился слабым ударом на Барановичи. И только Юго-Западный фронт России, которым к этому времени командовал известный генерал Брусилов, не дождавшись 15 июня, как было намечено планом, уже в начале месяца пошел вперед.

Кавказская туземная дивизия, покинутая своим высокопоставленным начальником еще в феврале, действовала в Галиции. Командовал ею теперь генерал-лейтенант князь Багратион.

Пополнение поредевших горских полков проходило с трудом. Первоначально люди охотно вступали в дивизию, потому что им обещали быстрое окончание войны и легкую победу. Но с тех пор народ поумнел и понял всю легкомысленность этих надежд. Вот почему все попытки снова рекрутировать горскую молодежь для обескровленных полков встречали молчаливое сопротивление. Тогда-то кавказская администрация и решилась на крайнюю меру: амнистировать содержавшихся в тюрьмах бандитов и воров горской национальности, если они изъявят готовность идти на фронт.

Для большинства из них это был совсем неожиданный и легкий путь к свободе. Да еще с перспективой получить отличие, с которым впоследствии можно было легче скрывать свои преступные дела.

Так, в один летний день, когда Ингушский полк, как и все остальные, преодолевая сопротивление противника, с боями шел вперед, в его ряды влилась «абреческая сотня».

Ретивые администраторы Кавказа во главе с генерал-губернатором Терской области Флейшером придумали сотне это название, потому что нельзя же было прислать в армию, действующую под командованием его императорского величества, сотню арестантов, каторжников, бандитов и воров!

А «абреки» - это звучало романтично. Тем более, что даже по научному определению самого Даля, который стоял в библиотеке просвещенного губернатора, это означало: «Отчаянный горец, давший зарок не щадить головы своей и драться неистово!..» Чего же лучше!

Но когда эта сотня пришла на передовую, в полк, ингуши - а они почти все знали друг друга - быстро разобрались в людях, присланных на пополнение.

Мерчуле совещался с командирами сотен по поводу планов на следующий день, когда в его избу вошел адъютант князь Татархан и доложил, что трое всадников просят их принять. Командир полка хотел было направить солдат к своим командирам, но, подумав, велел впустить. Время военное. Кто знает, с чем они пришли?

Отдав честь, Калой обратился к Мерчуле:

- Разреши говорить ингушски!

Мерчуле кивнул головой. Байсагуров, встревоженный появлением всадников своей сотни, приготовился переводить. Он видел, как люди его чем-то сильно взволнованы.

- Мы третий год вместе, — говорил Калой, глядя прямо в глаза командира полка, словно тот понимал его. — Мы довольны тобой. Ты никогда не обижался на нас. - Байсагуров быстро переводил. Командир полка кивал головой. - В дивизии много полков разных народов. Мы, ингуши, не на последнем счету. И ничем не опозорили себя. Здесь каждый полк - лицо народа. Совесть полка - совесть народа. На прошлое мы не обижаемся. Но за будущее теперь не спокойны. И с этим пришли к вам.

- В чем же все-таки дело? - нетерпеливо спросил Мерчуле.

- Не торопите меня. Быстрая речка до моря не доходит, — ответил Калой. — К нам пришло пополнение, помощь. Но каждый из нас готов все делать за двоих, драться за двоих, только бы вы отправили этих людей обратно.

Ингушские офицеры сразу поняли, в чем дело. Для других же - а здесь были и грузины и казаки — это заявление явилось полной неожиданностью.

- Нам говорили, что едет сюда сто пятьдесят абреков. Мы удивлялись. Откуда столько абреков? Абрек - это особый человек! Он не грабит кого попало, не трогает мирного, бедного. Он делится с бедным, враждует с плохим начальством. А кого нам прислали? Мы - ингуши. Мы знаем друг друга от седьмого поколения. И мы знаем каждого из них. Это арестанты. Они были в тюрьмах за то, что у вдов и сирот крали телят, у соседей - кур, у дровосека и пахаря - веревку. Это проходимцы! От них, кроме плохого, никакой пользы не будет! Наше дело сказать. Мы тело полка, вы — голова. Голова пусть думает, чтоб потом не болела.

И Калой с товарищами ушел.

Но пополнение осталось. А то, чего боялись солдаты, случилось раньше, чем можно было ожидать.

Через неделю чуть свет полк был поднят по тревоге. Много раз за эти годы всадники вскакивали и спросонок хватались за оружие. Это стало их обычной жизнью. Но на этот раз им не угрожало нападение врага и никто не призывал их идти на смерть, на подвиг. Однако волнение, охватившее людей, было гораздо сильнее, чем обычно.

В полночь - а ночь была темная, туманная, шел мелкий дождь - часовой, охранявший штандарт и полковую кассу, был убит, караул обстрелян в своем помещении. А когда он вырвался, было обнаружено, что знамя и ящик полковой кассы на месте, на двуколке, но касса ограблена. Поиски не дали ничего.

И вот полк стоял в строю. Выехал командир. Он был бледен. Вокруг глаз расплылись черные круги. Молча оглядев всадников, он негромко заговорил:

- Я - командир полка. Вы - офицеры и всадники. Все мы - горцы. Мы вместе воюем, верой и правдой служим царю и отечеству. Мы много видели. Убивали врагов и хоронили своих соратников. Но честь полка до сих пор была незапятнана! В бою все бывает. Сегодня удача нам, завтра удача врагу. В бою мы могли потерять весь состав полка. Но если б сохранилось знамя, полк ожил бы снова из наших братьев и детей.

На войне случается и такое, что часть теряет знамя. Это значит -она умирает. Умирает честно, как солдат.

Но чтобы солдаты полка ограбили свой полк, ограбили свой первый пост! Я много служу, но никогда не слышал такого! И сейчас я думаю: счастливы те, которые умерли до этого дня!.. А я до сих пор не убит!..

До сегодняшнего дня было так: когда я являлся к великому князю, а позже к князю Багратиону, они знали, что я прибыл, чтоб доложить об исполнении приказа, о доблести офицеров и всадников нашего полка. А с чем я поеду сегодня?

Слышно было, как каркают пролетающие галки.

- Сегодня будет отдан приказ: штандарт отнять, полк распустить. Состав расформировать по другим частям. Вот что будет сегодня.

Наступило долгое и тягостное молчание. Солдаты думали о том, каким насмешкам они подвергнутся в чужих полках, офицеры - о том унижении, которое выпало на их долю. Но все были уверены в одном: эта подлость с кассой — дело рук так называемой абреческой сотни.

Тронув коня, ротмистр Байсагуров выехал вперед и обратился к командиру полка:

— Мы потрясены случившимся и приносим свое сочувствие вам, которому тяжелее всех. Этот факт покрыл нас позором. От имени господ офицеров и всадников, хотя я с ними и не договаривался, я хочу просить вас разрешить восстановить кассу из нашего жалованья.

Мы отказываемся получать его, пока вся похищенная сумма не будет собрана.

И прошу сохранить этот случай в тайне до тех пор, пока он не будет смыт подвигом полка, нашей кровью...

Раздался приглушенный гул голосов. Полк поддержал Байсагурова.

— Ну что ж, — сказал Мерчуле. — Это, пожалуй, единственный выход из нашего положения. Я приму на себя эту ответственность.

Днем полк продолжал двигаться за пехотой. Противник отступал. Но отступал не панически, а планомерно, отбиваясь и цепляясь за новые рубежи. Ночь застала ингушей в пустой деревне.

Эти места за войну несколько раз переходили из рук в руки, и теперь здесь все было разрушено. Лишь чудом уцелело несколько крыш.

Ограбление кассы вытеснило все обычные темы разговоров. Люди не могли успокоиться. Кто-то ударил всадников не только по самолюбию, но и по их солдатской копейке. Однако после ужина они быстро устраивались на ночлег и засыпали, как убитые.

Бодрствовал штаб, дежурившая четвертая сотня да офицеры, которых квартирьеры по их просьбе всегда старались устроить подальше от штаба.

Во дворах, где разместилась четвертая сотня, горели костры. Вокруг них сидели всадники.

У офицеров денщики накрывали стол. Там готовились отметить чей-то день рождения. Неважно, что этот день фактически был еще очень далек. Его на всякий случай отмечали заранее.

В штабе обсуждали полученное предписание - двигаться слева от пехотной «Железной дивизии» немцев, которая отходила в полном порядке, на день выдвигая сильные заслоны.

- Видимо, командование выискивает удобную для удара местность, — говорил командир полка, склонившись над столом, где лежала вся исчерченная карандашами походная карта.

- Во всяком случае разбить такую часть на марше можно скорее, чем когда она закрепится на позиции, - заметил адъютант Татархан. -Обратите внимание, судя по ландшафту, завтра может наступить момент, когда нам прикажут атаковать. Вот лес... Здесь мы... А им идти по открытой лощине... Если б еще справа помогли...

Командир полка думал, разглаживая пальцами морщины на лбу, щурился.

- И все равно, - сказал он, - если артиллерия не рассеет их, они нас до клинков не допустят! Шутите! Пехота в такой массе... - Он снова наморщил лоб. - Неудобно попрошайничать или подсказывать... Но вы, князь, придумайте... Надо как-то сделать, чтоб донцы поддержали пушками...

- Не беспокойтесь, батоно*. Это я беру на себя. Князь Багратион поймет нас... - и князь Татархан многозначительно подправил и без того торчавшие в стороны острые усы.

Байсагуров весь день был взвинчен. Он нервничал больше всех, хотя его заслугой было то, что командир полка принял предложение пополнить кассу. Но как смыть позор? Что для этого сделать?

Одни товарищи поздравляли его, другие молча завидовали его находчивости и успеху и видели в этом залог будущего продвижения по службе. В числе последних был и Бийсархо, который считал, что сам он несправедливо застрял на корнете, хотя ничем не хуже Байсагурова. Но как бы он ни думал о друге, он признавал его храбрость, военный опыт и умение ладить с людьми... А у него самого всегда все получалось резко и грубо. Это создавало между ним и всадниками стену, которую он не мог, да и не хотел преодолеть.

В доме, где собирались офицеры, одна из комнат была превращена в зал. Сюда денщики стаскали все оставшиеся в селе стулья, кресла и диваны. Заканчивалось приготовление к ужину.

Давно уже офицерам полка не удавалось кутнуть как следует, и теперь в предвкушении попойки настроение у них было великолепное.

Со двора доносился дразнящий запах паленого. Гремела посуда.

Наконец Бийсархо, на которого сегодня была возложена роль распорядителя, пригласил всех к столу.

Окна и двери в столовой были завешены бурками. Под сорванным до половины потолком висели ярко начищенные фонари. Стол, покрытый роскошной скатертью, невесть откуда прихваченной людьми хозяйственной части, ломился от зелени и птицы, фруктов, домашнего хлеба и бутылей вина. Это изобилие вызвало общий восторг.

На ходу выбрав тамадой Байсагурова, офицеры против обычного быстро расселись, хотя и было их здесь больше двадцати человек. Наполнили стопки, настоящие стопки - баккара. Байсагуров поднялся и механически, как молитву, произнес:

- День - государев! Ночь - наша! Здоровье его императорского величества!

Все встали и молча выпили.

Только после этого начался веселый спор о том, чей же сегодня день рождения. Желающих оказалось больше, чем думали. Но Байсагуров, пользуясь привилегией тамады, призвал собутыльников к порядку и сказал:

- Мои друзья! Все правы. Здесь любой из нас может претендовать на то, чтоб сегодняшний день считали днем его рождения. В этом году мы очень мало кого отмечали. Давайте же за таким обильным столом справим день рождения каждого, у кого он еще не прошел. Я хоть и не скептик, но фаталист... Думаю, что многим из нас стоит это сделать сегодня!

Крики «ура!» и «правильно!» покрыли его голос. Денщики поставили на стол целиком зажаренного барана. Из ноздрей и из ушей его торчали пучки зелени. Байсагуров потребовал к столу повара. Вошел краснощекий немолодой грузин с веселыми глазами. Тамада подал ему кружку вина и ножом из-под кинжала отрезал баранье ухо.

- Шалико! - сказал он. - Спасибо тебе! Твои золотые руки заставляют нас везде чувствовать себя, как на Кавказе! Живи, дорогой!

- Мадлоб! Мадлоб!* — улыбаясь и кланяясь всем, ответил польщенный Шалико и, на секунду замолчав, чтоб овладеть вниманием, сказал: — Дай Бог мне никогда не видать вашего плохого! — Он залпом выпил вино. Но баранье ухо на ноже вернул Байсагурову. — Батоно Байсагуров! Я был бы плохим грузином, если б не знал, какой кусок за столом полагается мне, а какой старшим! Мадлоб за уважение!

Он отрезал себе от ляжки и, поклонившись, ушел.

Много в этот вечер было тостов пышных, красивых. Пили за добрый десяток друзей, пожелавших справить свой день рождения. Пили за командира полка, за князя Багратиона. Не забыли высоких князей Михаила и его дядюшку Николая Большого.

В разгар ужина Бийсархо подошел к Байсагурову и на ухо сказал:

- Чаборз уедет домой с первым же транспортом. Но сегодня он дал на стол все это вино и стоит во дворе. Может, позовем его, старик все же?

Ротмистр неодобрительно посмотрел на друга и отрезал:

- Здесь ему не место! Да и... штатских тут нет... Бийсархо иронически улыбнулся, пожал плечом и отошел.

В конце вечера отдали долг и «человеку в серой шинели, который на своих плечах несет всю тяжесть бремени России», - выпили за солдата. А потом, как водилось, запели свою дивизионную. Начал ее Байсагуров. Голос у него был высокий, красивый. Сегодня он вообще был в ударе, хорошо говорил, много шутил, и друзья любовались тамадой. Правильный пробор посередине, короткие, кверху торчащие усы. Смелый взгляд. Но ему всегда казалось, что в этом взгляде его недоставало твердости. И он, стараясь скрыть это, резко изламывал бровь.


...Слово власти созывало

С гор наездников лихих,

Тесной дружбою сковало

Нас, кавказцев удалых! –


пел он. Припев подхватили все:


Так пей, друзья, покамест пьется,

Горе жизни заливай!

На Кавказе так ведется:

Пей - ума не пропивай!


Дальше звонким голосом песню подхватил его лучший друг, командир сотни Бек:


Белоснежные вершины

Гор Кавказа, вам привет!

Я не знаю, исполины,

Вас увижу или нет!..


И снова припев. Боясь, что до него не дойдет очередь, Бийсархо вскочил и, жестикулируя бокалом, с многозначительным выражением на лице сразу же начал следующий куплет:


Завтра рано, на рассвете,

Полк в атаку поведут.

И, быть может, после боя

Нас на бурках понесут...

Так пей, друзья... –


гремел еще хор, когда Байсагуров вскочил и, опустив руки по швам, перекрывая голоса всех, зычно крикнул:

- Господа офицеры!

Хор оборвался. Офицеры встали. В дверях появился командир полка, его заместители, адъютант.

- Господа офицеры! - ответил командир полка, что означало «вольно». Появление начальства было неожиданным. Мерчуле не собирался сегодня быть за столом. Но с ним вошел чужой офицер, ради которого он, видимо, и изменил свое намерение.

- Штаб-ротмистр первого Татарского полка Кулибеков! Из штаба дивизии. Прошу любить и жаловать. Он будет нашим гостем всего на один час! - представил командир полка приезжего.

Их посадили на почетное место. Байсагуров кинжалом отсек барану голову, отрезал курдюк, грудинку и поставил перед ними.

Когда было выпито за гостя и всех, кто с ним пришел, Кулибеков, обращаясь к собранию, сказал:

- Чтоб все здесь продолжалось так же, как до нашего появления, я хотел бы с разрешения старших допеть нашу солдатскую песню.

Голос гостя потонул в шуме одобрений. Мерчуле кивнул головой, Кулибеков встал и, подкрутив ус, запел последний куплет:


Будет нам земля постелью,

Не оплачут девы нас,

Лишь трубач лихою трелью

Усладит последний час!..


Когда замолкли звуки припева, Мерчуле поднялся и, сняв папаху, протянул ее над столом:

- У Аллаха — дней папаха! А сколько их нам дать — это ему знать! Не к слову будь сказано, — он посмотрел на гостя из дивизии, — решено завтра покончить с «Железной»... Будет горячее дело!..

Дружное «ура!!!» раздалось в ответ, хотя для многих это была последняя радость.

В это время вахмистры и урядники занимались службой, меняли часовых, выставляли пикеты. Свободные солдаты отдыхали у костров.

Приятно было в такую ночь посидеть с дружками, повспоминать далекие дела, помечтать о времени, когда кончится ратная жизнь.

Перед одним из костров, развалясь на бурке, в немецкой офицерской каске на голове полулежал Орци.

Не то он дремал, не то вместе со всеми слушал ингуша-мюрида, который голосом, исполненным таинственности, рассказывал, как в их селе муталимы* слышали умершего грешника.

- Было это так, - говорил он. - Похоронили богатого человека. Нанял его сын четырех муталимов, чтобы всю ночь на могиле отца они читали Коран во спасение души правоверного. Разожгли парни костер с Божьей помощью, а стемнело - стали читать. Читают и слушают, не явились ли преставившемуся ангелы Мункар и Накир*, чтоб снять с него допрос о добре и зле, которые он совершил за всю свою жизнь. Но на кладбище стояла тишина. Читал уже первый, читал второй, третий и стал читать четвертый муталим, как вдруг... слышат они... голос... снизу. Кровь застыла у них... Сердце остановилось. А тут покойник как заорет!.. Муталимы как подхватятся - и бежать! Едва наутро Коран свой нашли! Вот какое бывает... А все от самого человека зависит. Меньше грешить надо.

- И я это слышал! — поддержал мюрида всадник, сидевший позади него. — Как только до уха грешного человека дойдет капля из той воды, что мулла выливает на могилу, так он и начинает орать! Это точно.

- Вообще-то с покойниками чего только не случается! - словно без всякого интереса, промолвил Орци. - Приходилось, слышал!..

- Да вам что, больше не о чем говорить, что ли? - заворчал толстомордый Аюб с бегающими глазами, боязливо поворачиваясь спиной к огню. - Вот еще нашли разговорчики! Только на ночь! А после вас иди и стой на посту в степи или рядом с крестами...

Солдаты расхохотались.

- Расскажи, расскажи, Орци!

- Давай, не слушай его! - просили они.

- Ничего, даже если и соврешь! Лишь бы поинтереснее было! Орци лег навзничь, подложил руки под голову, уставился в черное небо, усыпанное мелкими звездами, и задумчиво протянул:

- Ладно уж. Расскажу одну, но настоящую историю. Быль. Аюб что-то проворчал и влез к Орци на бурку с ногами. Всадники фыркали, подталкивая друг друга... В костер подбросили хворосту, он затрещал, взметнулся искрами. Все притихли, приготовились слушать.

- Давным-давно умер в нашем селе бедняк Ампуко, - начал Орци тихим голосом. — Принесли его хоронить. Глянул мулла в могилу и говорит: «Не в самый раз. Докопать надо». Стали ребята докапывать могилу, а дно каменистое. Уж и потом облились, а никто им «довольно» не скажет. Выглянули — муллы нет. Тот с мюридами под навесом молится. А возле могилы только один старик, дядя покойного остался.

- Погляди! - обратились к нему ребята. - Может, хватит уже?

А он вместо ответа показал им на дальнюю гору, откуда с ветром черные тучи ползли, да как крикнет:

- Хороните его! А то дождетесь вон той тучи, так она из вашего покойника собачье дерьмо сделает! - Орци эти слова выкрикнул так громко, что многие всадники вздрогнули, а толстомордый даже матерно выругался. Но Орци продолжал, как ни в чем не бывало:

- Стали ребята в спешке закапывать беднягу Ампуко, до середины уже засыпали могилу, как вдруг из нее раздается стон. Испугались они. Смотрят друг на друга, языки поотнимались. А старик опять говорит:

— Закапывайте! В нашем роду все имеют привычку кричать, когда их хоронят!

Зарыли люди Ампуко и, конечно, забыли о нем. Кто будет помнить о бедном человеке! Но была у него жена и детки. Детки еще малые, ничего не смыслящие, а жена взрослая. Ей мужа жаль. И вот, как у нее горе какое или радость, идет она к нему на могилку, дотронется до камня рукой, вроде поздоровается с ним, прочитает кое-как молитву: а кто ее учил-то по-настоящему? И, смахнув слезу, потому что жене .плакать не полагается, сядет на траву рядом с могилкой и, вытянув ноги и аккуратно расправив платье, склонит набок голову и начнет с мужем долгую и задушевную беседу!

Правда, вслух говорит только она, но по лицу и по ее речам можно было понять, что и Ампуко отвечает ей. И порой радует, а порой огорчает ее своими ответами. Но чаще всего беседы их были мирные. Она старалась успокоить его, чтоб он не терзал себя там, на том свете, за то, что оставил сирот без достатка, без опоры в жизни.

— Ничего, Ампи! — ласково говорила она ему. — Не волнуйся! Коровка у нас теперь есть. Из той телушки выросла, которую тебе родные на поминки привезли. Я не дала тогда прирезать ее... Припрятала. Знала, что ты не обидишься! Да осенью на сходе из десятой доли урожая народ на двоих сирот хлеба дал... В этот раз шесть арб кукурузы в кочане досталось! Так что у нас есть все... Живем мы... Живем!

Вот так сидела она однажды, и было тихо, жарко, хоть солнце и бежало к закату. Женщина задумалась.

Ящерица вылезла из норки и тихонько, тихонько сделала шаг... другой... Она не могла понять, что же закрыло от нее лик солнца? Откуда ей было знать, что это на нее лег подол платья жены Ампуко, в могилке которого была ее норка!

Так тихонько, шаг за шагом пробираясь в траве, наткнулась ящерица на бревнышко, которого прежде тут не встречала...

Бревнышко было теплое, покрытое нежной «корой»... «Какое странное», - подумала ящерица и осторожно вползла на него...

Всадники не дышали. Ингуш-мюрид даже перестал жевать конское мясо. А Орци уже совсем тихо продолжал:

— Хотела было жена покойного снова заговорить с мужем, но на полуслове умолкла, опустила голову, покраснела... Она почувствовала, как живые пальцы прикоснулись к ее ноге... дошли до икры, пробрались до колена, погладили его и замерли...

Вокруг не было ни души. Женщина, истосковавшаяся без мужской ласки, разволновалась, вздохнула и, не поднимая глаз, прошептала:

— Ампи, я помню, как тебя всегда влекло ко мне... как ты любил мое тело... и если вам, покойникам, дозволено это... ты... можешь еще подвинуть руку...

Орци умолк. Некоторое время и всадники молчали.

— Бедная! — сказал кто-то наконец, и раздался смех, которого давно уже здесь не слышали.

- Вот - да!

- Наверно, и наши уже такими стали!..

- Чертов Орци! - горланили ребята.

И вдруг Орци вскочил, усы его дернулись вверх и, приложив руку к каске, он завопил:

- Смирна-а-а-й! Всадники вскочили.

- Ваше высок балга-ароди! — орал Орци. - Садники четортой сотни отдыхаю! Дожюрни перой завод Эги Орци! — На его груди вздрогнули кресты и медали, а немецкая каска пригнула ему уши и уперлась козырьком в нос. Из-под нее на командира полка, как горящие угольки, смотрели два глаза.

Мерчуле едва сдержался от хохота, хотя чего только не приходилось ему видеть и слышать в своем полку с начала службы!

Байсагуров и Бийсархо, стоя позади начальства, пытались знаками подсказать Орци, чтобы он снял дурацкую каску и опустил руку, потому что командир полка скомандовал «вольно». Но тот ничего не понимал. Все его внимание было сосредоточено на командире, с которым он впервые вел разговор за всю сотню.

- А что это у тебя за каска? Откуда она? — поинтересовался Мерчуле. Орци левой рукой убрал каску под мышку, но правая так и осталась у бритой головы.

- Немецки полконик шапка! - ответил он. — Полконик - язык. Яво голова ты визял. Шапка - я визял. Эта кирест Николай падишах давал... - Он показал на грудь и снова поднял руку к голове ладонью вперед.

- Вольно! Опусти руку! - скомандовал Мерчуле еще раз. - А кто у тебя командир? - спросил он Орци.

- Ваш балга... висока ароди, полконик, командер полка Мерчули, - неистово двигая усами, ответил Орци.

- Я спрашиваю, чьей ты сотни?

- Ваш балга... висока ароди, сами лучши ротмистер Байсагуров!

- А командир взвода?

- Ево балгароди - виличество корнет Бийсархо!

- Почему «величество»? - забавлялся Мерчуле, видя, что его гость из штаба дивизии умирает со смеху.

- Его сами храбри! - пояснил Орщи.

- Значит, у тебя все командиры «хорошие» да «храбрые»! А плохих нету?

- Есть! — неожиданно ответил Орци. Все посмотрели на него с удивлением.

- Кто? А ну, выкладывай! - Мерчуле перестал смеяться.

- Вахмистр Пациюв!

- Чем он плохой?

- Ругаю!

- За что же это он тебя?

- Не меня, ваш балгава родие!

- А кого же ругает этот шельма Пациев? - добивался командир.

- Мой мать ругаю!..

Вместе с подвыпившими офицерами захохотали все.

- Ну и молодец! - воскликнул Мерчуле. - Этот сто лет будет жить! - И, взяв гостя под руку, он пошел далыше, смеясь и разговаривая с офицерами.

- Здоровя жилава! - крикнул Орци им вслед и снова улегся на бурку.

- Ай да Орци! - воскликнул мордастый Аюб, восторженно глядя на товарища. - Как скворец, заливался по-русски! Если тебя не убьют, служить тебе дома в суде толмачом!

- Если не убьют... - мрачно повторил Орци, снова напяливая на голову свою каску. - Не люблю я, когда приезжают офицеры из штаба дивизии... Не к добру это!

Все задумались.

На краю села, над руинами, поднималась красная, раскаленная луна.

Ротмистр Байсагуров, проводив командира полка и полкового гостя, направился к себе. Шумела голова. Но надо было еще проверить посты. И он пошел не через село, а вдоль околицы. Луна уже успела взойти и побледнеть, и все вокруг было залито белым светом.

Он дошел до холма, с которого открывался вид на лощину. На дне ее текла маленькая речка. Вокруг чернели камыши, и оттуда разливались бесконечные лягушиные трели. Байсагуров прислушался, сел на траву. Все это так напоминало дом, родной аул. Не хотелось уходить. Пришла на память Вика. Как часто он думал теперь о ней. Женщины, которых он знал прежде, были красивей, богаче ее. Но в их отношениях он сразу находил или плохо скрываемое притворство, или циничную изощренность. И только Вика была иной, простой, как ребенок, и преданной без корысти... Солтагири знал, что для нее он был не предметом временного увлечения, а всей жизнью. Он считал себя испорченным человеком. Слишком большую власть давали ему над собой женщины. Но с ней он впервые понял, что для чистой души есть еще нетронутое место и в его сердце... Это было его богатство... Бедная Вика! Зачем только этот выстрел в Сараево! Зачем эти хитросплетения бессердечных политиков, которые во имя своих эгоистических идеалов бросают в огонь и уничтожают тысячи тысяч людей?! Ведь людям ничего не нужно, лишь бы жить!..

Бедная Вика!..

Но почему он жалеет ее? Ведь если что и случится, то только с ним... И все-таки бедная Вика... Потому что когда убьют его, для него все кончится. А для нее только тогда начнется горе, начнется память, которой не будет никакого конца.

Он вспомнил старушку мать. Отца у него давно уже не было. Для нее он тоже дороже жизни. Прощаясь, она сунула ему грубые перчатки, связанные старенькими руками, и, подняв поблекшие глаза, не словами, а всем сердцем попросила:

- Побереги себя, мамин!..

Он вздохнул. «Поздно об этом, - подумал он. - Да еще в полку, на котором такой позор...»

— Добрый вечер!.. — услышал он рядом и вздрогнул.

За бугром, в двух шагах от него, в бурьяне лежал Калой. Если б Байсагуров не сел, он обязательно наступил бы на своего солдата. - Молодец! Тебя даже сейчас трудно заметить, - сказал командир. - А здесь дела такие: не постараешься - пропал! Боюсь я их, чертей, потому и прячусь, хитрю...

— Молодец! - еще раз похвалил его Байсагуров. - Но очень уж бояться тоже не стоит. Тебя-то я знаю! У тебя это просто слова. А ведь есть, которые в самом деле боятся. И, как ни странно, они-то в первую очередь и попадают в беду...

- Все здесь беда! - помолчав, отозвался Калой. - Знал бы я, что эта музыка так затянется, ни за что б не пошел! Лежишь другой раз и думаешь: ну что это такое? К чему народ гибнет? Ведь у каждого семья. Мы здесь, а они там мучаются, голодают.

- Ну и к чему ты пришел? — спросил бесстрастным голосом командир.

- А к тому, что плох тот пастух, у которого стадо идет на убыль...

- А если волки?

- Так то ж волки. А мы люди... И враги, и мы...

- Да, мы люди. Но у государств есть свои, высокие интересы и гордость! И народ воюет за отчизну, за честь! - Байсагуров говорил, сознавая, что всего минуту назад он сам восставал против этих мыслей. - Мы вот уронили свою честь с этим ограблением, - продолжал он, - так мне кажется, что теперь от меня за версту смердит! - И помолчав, он добавил: - Ну, ничего, сегодня предстоит бой, и мы или избавимся от этого позора, или умрем! - Байсагуров умолк. Молчал и Калой.

- Что ж ты молчишь? - наконец спросил командир.

- А что мне говорить, если я не согласен? Ты офицер, а я солдат, говорить тебе неприятные слова я не должен...

Хмель еще не совсем вышел из головы Байсагурова. Он сидел, обхватив руками колени и положив на них голову. Ему было грустно и не хотелось уходить от этого душевного человека, которого он давно привык считать самым прямым и честным в полку.

- Вообрази, - сказал он, - что мы дома, что нет между нами разницы, кроме возраста, что это турчат наши лягушки, и говори, говори, что хочешь! Я ведь немного иной...

- Хорошо, — отозвался Калой. — Как помнишь, о чести нашего полка, об этих ворах все молчали, когда я сказал командиру то, что думал. Но он оставил их в полку. Значит, хотел этого.

А чего же нам теперь отвечать за их проделку? Ты говоришь: сегодня бой. Боев много было! И мы не увиливали. Но я понимаю, на что ты намекаешь... Я помню, как ты сказал перед полком: «Мы кровью смоем позор!..» Я много думал над этими словами... И всадники думали... А почему все-таки из-за какого-то вора мы должны кровью смывать? Да я за него, да и за всю эту войну, если хочешь знать, была б моя воля, капли крови не отдал бы! - Он замолчал, но потом заговорил снова: — А ты подумал, что скрыто за твоими словами? Плач жен и матерей наших... Сироты голые и босые... И за что?

- Калой, у человека, у настоящего человека я имею в виду, - осторожно заговорил Байсагуров, - должна быть честь. Должна! Что это такое? Это желание быть незапятнанным, чистым. Право быть гордым. Пользоваться уважением людей! Из-за этого, если надо, идут на все!

- А разве я против? - перебил его Калой. - Покажи мне того, кто украл нашу кассу, и я схвачусь с ним насмерть! Но когда кто-то прислал мне его сюда, а Мерчуле оставил здесь, я не хочу умирать вместо этого вора или вместо Мерчуле!.. - Помолчав, он спросил: - Ты ког-да-нибудь ел хлеб, который вырастил сам?

- Нет, - ответил офицер.

- А голодных кормил?

- Нет.

- Легко ходил ты, Солтагири, по земле. Легко готов и оставить ее! А если б был ты врыт в борозду по колено, тебя не свалили б такие ветры! Честь!.. Какая же тут честь? Мы понимаем ее по-другому: не делай подвоха. Не показывай спину. Не спусти подлецу!..

Мне не известна твоя жизнь. Не знаю, нужен ли ты кому, а люди... -он кивнул на село, где спал полк, - люди своим нужны! Они не ради чести, а ради детей, чтоб их накормить, подставляют под пули шкуру свою за двести целковых... Повезет - вернутся. Нет - здесь закопают. Их судьбой играть нельзя.

Байсагуров поднялся. Встал и Калой. Офицер улыбнулся непонятной улыбкой.

- Хорошо, - сказал он, все так же улыбаясь. - Я постараюсь не рисковать людьми. Кстати, я и прежде не делал этого никогда. Но собой-то я имею право распоряжаться, как хочу?

- Нет, — твердо ответил Калой. — Ты отдал себя царю. А он отдал тебе двести человек... Ты должен командовать нами только с пользой для войны, для людей.

- Послушай, да ты настоящий Цицерон! - засмеялся Байсагуров.

- Я не знаю, кем был этот человек. Но я знаю правду. Я говорю тебе ее потому, что ты не такой, как другие. И потому, что ты моложе...

- Спасибо, старина! - растроганно сказал командир.

Но, видимо, какой-то неугомонный бес вселился в него сегодня. Или похищение полковой кассы слишком потрясло его болезненное самолюбие. Только он не унимался.

- Тебя учила земля. Меня - кавалерийское училище. И думаем мы по-разному. И вот если ротмистр Байсагуров все же пойдет на риск во имя чести, Калой поддержит его? - спросил он серьезно.

- Если риск будет без нужды, не поддержит! - жестко ответил Калой и увидел, как помрачнело лицо офицера.

- Доброй ночи! - сказал он и зашагал прочь.

- Доброго утра, Солтагири! - ответил Калой и с горечью подумал: «Умная голова, но с изъяном. Не доведет она его до добра...»

На горизонте появилась тонкая полоска неба, отделявшая свет от тьмы.

Утро застало полк на марше. Двигались лесом. Разведчики не находили никаких следов противника. То и дело к штабу полка подлетали посыльные из дивизии и уносились ни с чем.

Видимо, за ночь противник настолько оторвался от преследователей, чтo его даже кавалерия не могла догнать. А упустить «Железную дивизию» было равносильно серьезному поражению.

Ингушский полк получил приказ как можно быстрее двигаться по лесу, не обнаруживая себя. По другому склону долины, тоже поросшему лесом, двигались другие туземные части. Но пространство между ними было пусто. Противник исчез.

Сотня ротмистра Байсагурова шла в авангарде. Весь полк держался левее, в чаще. Сам Байсагуров, поручив сотню корнету Бийсархо, с десятком разведчиков намного выдвинулся вперед. Он то поднимался в рысь, то в намет, то крался шагом со всеми предосторожностями.

Желание первым выполнить приказ, обнаружить противника, завязать бой, отличиться, чтоб на всю дивизию полетела слава о нем и об Ингушском полке, сжигало его.

«Желание того, кто очень желает, даже если оно ему на роду не написано, исполняется!» - мысленно твердил он поговорку, не отрывая бинокля от глаз.

Сегодня всадники полка были налегке. Бурки приторочены к седлам, полы черкесок подоткнуты под пояса, рукава закатаны выше локтей. Только у офицеров, которые в нарушение приказа не меняли серебряных погон на защитные, плечи прикрывали голубые башлыки.

Но вот Байсагуров замер... В окулярах бинокля - трава... дорога... домики... И все пространство вокруг... люди... зеленые человечки... Изредка сверкают блики на штыках...

Ротмистр подавил волнение. Он еще и ещ раз наводил бинокль на местечко, уточняя направление движущихся колонн, наличие артиллерии...

Да, это были немцы. И это была именно та самая, почти легендарная дивизия, о которой столько дней шла речь. Только она могла за одну ночь совершить фантастический бросок, оторваться от кавалерии и очутиться здесь. Он посмотрел на карту, вырвал лист из тетради и написал: «Противник обнаружен. Местечко Езераны. Авангард его перешел мост. Иду параллельно. Нужен удар артиллерии по мосту». Хотел закончить: «Жду приказаний», но передумал и подписал: «Ротмистр Байсагуров».

Посыльные помчались в бригаду, к командиру полка, к сотням. Своей он передал приказ догнать его.

Бийсархо тотчас же подвел к нему людей, и они вместе рысью двинулись по-над опушкой.

Байсагуров нервничал. Вдруг какой-нибудь полк из идущих по ту сторону долины опередит его.

Вскоре он увидел, что все ингушские сотни следуют за ним. Сердце ротмистра забилось от гордости. Сейчас фактически командовал полком он. Да и вся дивизия, наверно, действует согласно его донесению.

Через несколько минут он был уже на одной линии с врагом. В противоположном лесу в бинокль он увидел всадников. Один из конных полков шел параллельно. Сверху не поступало никаких приказаний.

Противник, видимо, еще не обнаружил их и уходил в строгом порядке.

«Атаковать или нет? Ждать приказа или атаковать самому? - мучительно проносилось в разгоряченной голове ротмистра. - Где их там черти носят? Штабные крысы! Вечно так! Всю войну нас колотят из-за их медлительности!»

И как бы идя навстречу его нетерпению, лес впереди кончался. Теперь кавалерия должна была двигаться по открытой местности, вызвав на себя ружейно-пулеметный и артиллерийский огонь противника, или остановиться и спокойно смотреть, как он уходит. Но оставался еще один выход: немедленно атаковать имеющимися силами... Даст Бог, свои на погибель не бросят!..

И Байсагуров принял решение.

Вот он на миг к чему-то прислушался: звенел полуденный зной, позади громко дышали кони. Рядом, на дереве, кучей высыпали красные, как кровь, букашки... Трепетала листва... Пела иволга...

Природу не тревожили волнения Солтагири. Но и в его душе эта мирная жизнь не оставила никакого следа.

Он встал на стремена и повернулся. Сотни настороженных лиц из-за деревьев, из-за кустов глядели на него. О чем они думали? Он не знал. Но он знал, что сейчас призван решить их судьбу. Глаза его горели. Он был бледен и строг.

- Ингуши! - раздался его медью прозвеневший голос. - Назрановцы! Молодцы! Будь проклято молоко матери, вскормившей труса! Вот он, день, когда познается мужество! Победа или смерть!.. - Он даже не подал команды, а вырвал из ножен клинок и, как на параде, подняв каракового красавца на дыбы, бросил его вперед...

Когда через мгновение он оглянулся, за ним с клинком в опущенной руке, с сосредоточенным взглядом скакал Калой. Байсагуров улыбнулся ему... А дальше - Бийсархо... и вся сотня...

Против бесконечно длинных колонн пехотной дивизии, против организованных, дисциплинированных солдат атака этой горстки всадников даже противнику первоначально показалась опереточной шуткой.

Но вслед за четвертой сотней из леса на немцев пошел весь полк. Тысяча клинков сверкнула в воздухе. Лавой неслись бешеные кони.

Вот прильнул к гриве князь Химчиев, окруженный своими всадниками.

Вот, стоя на стременах и вращая саблей, скачет бесстрашный Бек рядом с веселым князем Татарханом.

Уже слышны немецкие команды... Гремят первые залпы... Запрокинулись первые всадники на полпути...

Но, видно, и враг упустил считанные секунды, которые при атаке конницы терять - равносильно самоубийству. Кавалерия ворвалась в его боевые порядки и начала свою опустошительную работу...

Крики, проклятия, душераздирающие стоны, стрельба и бесконечное «вуррооо!» слились в единый гул боя.

Весь полк уже рубился.

Но к немцам, попавшим под удар, бежали роты и батальоны соседних полков. Они обходили конницу справа и слева, останавливаясь и стреляя. Над ингушами нависла угроза...

Полки «дикой дивизии», стоявшие в лесу, видели все. Но команды не было.

- Чего же мы ждем? - крикнул, кто-то в рядах чеченцев. - Дать, чтобы их истребили?.. - И, выхватив саблю, человек вынесся из леса. За ним пошел весь полк. Новая лава всадников в золотистых башлыках ударила на врага.

По авангарду отступавшей «Железной дивизии», который пытался вернуться через мост к своим, прямой наводкой обрушили огонь батареи донских казаков, вставших на открытую позицию.

Земляные смерчи опустошали колонны противника. Дым и пыль заволокли небо. Боевые порядки немцев расстроились, командиры потеряли управление. И все же рассеянные пехотинцы вновь сбегались в группы и продолжали сопротивляться. К полю боя подошла конница Татарского и Дагестанского полков.

- Ярассуллах!* - загремело над долиной, в которую кровавым потоком хлынули красные башлыки.

Еще несколько мгновений - и исход боя был решен.

Немцы, бросая винтовки, с поднятыми руками стали разбегаться в разные стороны, уходя из-под ударов озверевших всадников.

Байсагуров осадил коня. Вокруг убитые, раненые, перевернутые подводы обоза, искалеченные лошади... Но кое-где еще шел бой.

Вдруг он увидел рядом Калоя.

- Ура! Победа! - радостно закричал он, стоя на стременах с поднятым клинком. И в этот момент ощутил тупой удар в колено... Правая нога подломилась. Он упал в седло...

Калой увидел выстрелившего в Байсагурова немца. Тот с колена целился теперь в него. Конь Калоя сделал прыжок... Почти одновременно раздался выстрел... Пуля обожгла Калою ухо...

Немец вскочил, но лишь для того, чтобы упасть на свою скатившуюся в траву голову.

- Ты ранен! - крикнул Калой Байсагурову, который со странной сосредоточенностью вынул ногу из стремени и руками вложил ее обратно. - Выходи из боя!

Но ротмистр с искаженным злобой лицом поскакал прямо к сопротивлявшейся еще вражеской роте.

«...умирая - убивай!..» - проносилось в его воспаленной голове. На полном карьере конь его ворвался в гущу немецких солдат, и Байсагуров начал бешеную рубку. Он валил всех, кого мог нагнать и достать клинок. Калой не отставал.

Неприятель рассеялся. Всадники догоняли одиночек...

Вот шащка Солтагири повисла на темляке. Он зашатался и стал падать. Калой подхватил его и вынес с поля боя.

Подскакал весь окровавленный Бийсархо.

- Что с тобой? - закричал он командиру.

- Прими сотню! - ответил Байсагуров. Его положили на носилки.

- Убит Бек... Химчиев ранен... - словно издалека донесся до него голос Соси.

Санитарная двуколка карьером помчалась к лесу, откуда Солтагири, полон самых смелых надежд, только что кинулся в бой.

Калой скакал рядом.

У опушки уже стояли палатки. В беспорядке лежали раненые, которых тут же перевязывали санитары.

- Говур канти я!* - снова блеснув глазами, крикнул раненый Байсагуров.

- Держись сам! Не подкачай! - ответили ему измазанные грязью и кровью, еще не остывшие от боя люди.

Байсагурова внесли в палатку. Седобородый фельдшер ловко наложил выше правого колена тугой жгут.

- Это сами должны были сделать, вашесокородие! - с досадой сказал он. - Ишь, как с лица сошли! Кровушки-то выхлестало!..

- Что там? — приподнявшись, спросил Байсагуров.

- Дум-дум*. Прямо в коленку... Отвоевались!.. Ну да не беда! Лишь бы жизнь!.. Доктур сейчас... Его не хватает... - Он вышел. Рядом с Байсагуровым присел на корточки Калой.

- Что он сказал? - спросил Калой командира.

- Сказал, все будет хорошо... - ответил тот.

Перед его глазами встал залитый солнцем владикавказский перрон, звон... Он на костылях сходит со ступенек вагона... Навстречу с ярким букетом роз бежит Вика... Он обнимает ее, забыв о костылях... А потом беспомощно прыгает на одной ноге, а она со слезами на глазах поднимает его палки.

Вспомнил далекий день их расставания и ее голос: «Я буду ждать тебя...» По лицу Байсагурова прошла судорога. Он резким движением заставил себя сесть. Достал из кармана бумажник.

- Слушай... - обратился он к Калою. - Все может случиться. Если я умру, это письмо перешлешь по адресу! Сам! Карточку отдашь моей матери... Деньги... От меня твоему сыну... Молчи, молчи... - Около палатки послышались голоса. - Скажи, чтоб не входили!..

Калой выглянул и передал просьбу Байсагурова. Всадники и офицеры переглянулись, отошли.

- Флягу!

Калой отстегнул с пояса командира флягу со спиртом. Байсагуров сделал несколько глотков.

- Трубку!

Калой набил ему трубку. Зажег. Байсагуров торопливо, жадно затянулся.

- Ну, и здорово мы их! Теперь наш полк - без сучка и задоринки!.. А все-таки поскакал за мной, а?! Я знал. Не такие, как ты, бросают друзей!.. И Бек поскакал... Если б я остался жить... ты стал бы моим побратимом?.. - Байсагуров закрыл глаза.

- Да, - от всего сердца ответил Калой.

- Спасибо... Покарауль там... Чтоб не входили... Хочу отдохнуть.

Калой вышел. Собравшиеся окружили его. Он пожал плечами.

- Приказал покараулить, чтоб никто не входил... В палатке было тихо.

Через несколько минут прискакал Бийсархо. Узнав, что Байсагуров здесь, он кинулся к нему. Но у входа стоял Калой.

- Солтагири! Солтагири! - крикнул корнет. Никто не ответил. Тогда он сорвал палатку...

Солнце ударило в белое лицо Байсагурова. Вытянувшись, он лежал на бурке, закрыв глаза. Рядом валялся подкинжальный ножичек, перерезанный жгут с ноги, трубка, записка...

- Доктора! - крикнул Бийсархо.

Люди кинулись за доктором. Но старик уже сам бежал сюда... Он взял Байсагурова за руку. Поднял записку, прочитал: «Калекой не мог...» Старик встал, пожал плечами, задумался.

- Да... Понять это можно... Но оправдать - никак! Фанфаронство! - И торопливыми шагами побежал к другим палаткам, где его ждали.


4


Ингушский полк отличился. Ингушский полк не расформировали. Никто не говорил о том, чего ему и другим полкам стоил разгром «Железной дивизии». Не говорилось, что стало бы с полком, запоздай к нему на помощь все три бригады и артиллерия. Победа искупала все. Убитых всадников под пение муллы, звуки траурного марша и троекратные ружейные залпы закопали в братские могилы. Живых через одного поздравили с наградой. Сотню Байсагурова передали произведенному в штаб-ротмистры Бийсархо.

Даже Мерчуле, который в этот день едва передвигался за полком с тяжелой мигренью, был пожалован орденом.

А двух кавалеров георгиевского оружия: Байсагурова и его лучшего друга, командира второй сотни Бека Борова - после короткого прощального слова в цинковых гробах отдельным вагоном отправили домой, на Кавказ.

Сопровождали покойных раненный в плечо Орци и в полном здравии маркитант Чаборз.

Орци ни за что не хотел уезжать, оставлять брата. Но с Калоем трудно было спорить. Он решил, что один из них должен сопровождать Байсагурова, а так как Орци был ранен, то и ехать ему.

Новый командир сотни не возражал. Он боялся и терпеть не мог Орци. А тут представился случай не только избавиться от него, но и заткнуть ему рот, втянув самого в спекуляцию оружием.

В углу вагона, под брезентом и бурками, стояли два гроба, наполненные винтовками и патронами. Перед самым отходом поезда Бийсархо незаметно приписал в сопроводительном документе к фамилиям отправляемых на родину убитых офицеров фамилии двух «геройски погибших урядников».

Фронт продвигался вперед, и поредевший Ингушский полк отвели в село, где он ночевал перед последней атакой.

Все видел Калой за годы войны - убийство, контузии, болезни, даже самострелы. Но такого, как сделал Байсагуров, никогда. Калой был потрясен. Он думал, пытался доискаться причины, но, как ни прикидывал, не мог найти. Не мог оправдать его, не мог отыскать в этом «ума». А ведь Байсагуров не был глупым! Значит, что это? Все та же гордость? Желание быть лучше всех, красивее всех, счастливее всех? Значит, все мысли, все заботы всегда о себе?..

Калой сам не знал, как и за что привязался он к командиру. Он и сейчас, будь в его власти, ни за что не дал бы ему умереть! Но когда наконец он понял, что жил и умер его друг себялюбцем, он совсем освободил свою душу от этого человека.

Через несколько дней выяснилось еще одно обстоятельство, показавшее, как бессмысленно было рвение Байсагурова «кровью смыть позор» с Ингушского полка. Оказалось, что полковую кассу ограбили вовсе не ингуши, а три преступника-мингрельца, которых Мерчуле принял на свой риск не через маршевый эскадрон. Один из них во время дележа награбленного убил своих товарищей и скрылся, прихватив все деньги.

Узнав об этом, Калой еще раз подумал о Байсагурове и горько улыбнулся.

Как-то в полк приехала никому здесь не известная девушка - сестра милосердия. Искала она четвертую сотню. Ее привели к Бийсархо.

Когда она спросила, как ей увидеть ротмистра Байсагурова, Бийсархо, бросив на нее мимолетный взгляд и сделав мгновенный вывод, что с такой женщиной Солтагири ничего, кроме официальных отношений, иметь не мог, спокойно, как и полагалось фронтовому волку, для которого смерть — дело обычное, с наигранной грустью сказал:

- К сожалению, должен вас огорчить... Его вы уже никогда не увидите! У незнакомки расширились глаза... Руки поползли к воротнику.

- Как мне понять вас?..

В ответ Бийсархо, читавший какую-то газету, не глядя на нее, небрежно бросил:

- Как понять? Убит. Вот как. Тут и понимать нечего. Разговор этот происходил во дворе, где жил Бийсархо. Всадники издали наблюдали за ними. Приезжая попыталась уйти, сделала шаг, другой, а потом медленно опустилась на землю...

Оторвавшись от газеты, Бийсархо увидел девушку на земле. Серые, без кровинки губы... вокруг них капельки пота...

- Что с вами? - Он кинулся, чтоб помочь ей, но она не могла подняться.

- Не беспокойтесь... — пробормотала она. — Сейчас пройдет...

По знаку командира всадники взяли ее на руки, отнесли в дом и уложили на топчан.

- Кто вы? Простите, ваша форма... Я думал, вы просто из санитарных работников...

Видно было, что девушка старалась сдержать слезы... Больше всего не любила Вика мелодраму.

Нет, она не расплакалась, не стала причитать. Вздрагивали губы, но она знала: это пройдет... Она попросила воды. Выпила. Сунула мокрый платок на сердце.

- А вы кто? — спросила она, когда ей стало немного легче.

- Я друг Солтагири... Мы вместе с первого дня войны... — бормотал Бийсархо. - Я допустил бестактность. Но, знаете... право, он мне был чересчур дорог... И мне просто надоело пустое любопытство многих...

- Вы Соси? - спросила Вика.

- Да, - ответил Бийсархо. - А откуда вы знаете? Он мне никогда не говорил о вас...

Вика достала из кармана гимнастерки письмо и подала Бийсархо.

- Читайте... Теперь можно... Вы многого не знали, а я знала... Я рвалась сюда... Я б его спасла! Но он такой... Он не разрешил... даже свидания!

Пока Бийсархо читал, Вика окончательно взяла себя в руки, села. Возвращая письмо, он посмотрел на нее, и в этом взгляде было не только любопытство, но и уважение.

- Скажите, какая вещь!.. А мы ничего не знали... Вика печально улыбнулась.

- Я понимала... - сказала она. - Он боялся, что вы засмеете его... за меня... - Бийсархо мысленно согласился с ней - так это, наверно, и было бы - и не мог найти слов, чтобы солгать ей... Такая все равно поймет! - Все вы его знали, - продолжала она, - как смелого, сильного, волевого... А я - еще и слабого и сердечного... Я так просила его, так просила!.. Пусть бы остался какой есть!.. А он хотел быть только блестящим!..

Вика говорила. И было видно, что это облегчало ее горе. Потом она попросила Бийсархо рассказать все, что он мог вспомнить о нем, о последних днях, последних часах его...

И Бийсархо рассказывал много, хорошо. Невольно речь его зашла и о Калое. Вика захотела увидеть солдата, который был рядом с Солтагири в последнем бою.

Калоя позвали.

Когда он вошел. Вика оглядела его, словно на нем что-то должно было сохраниться от того рокового дня, и невольно подумала: «Ну как же ты, такой... и не сберег мне его, не спас...».

Калою предложили сесть. Он поглядел на девушку, но не догадавшись, кем она могла доводиться его командиру, спросил. Бийсархо перевел его вопрос. И Вика впервые и для людей и для себя сказала:

- Жена... Жена по гражданскому браку...

Бийсархо не стал пугать Калоя понятием гражданского брака и просто сказал:

- Жена! Солтагири скрывал это от товарищей, потому что она не ингушка.

Калой поднялся перед Викой, тем самым как бы подчеркивая, что он признает ее. Она поняла. Это был первый человек, который отдал ей долг уважения как вдове Байсагурова. Отныне с этим именем ей суждено было жить.

Калой обстоятельно рассказал Вике все. И свою ночную беседу с командиром в этом же селении, и атаку, и бой. С непонятной для Вики радостью он передал, как Байсагуров перед смертью отомстил за себя, зарубив, наверное, больше десятка врагов! С таким же чувством он рассказал, что убивший командира немец тоже не избежал возмездия, что он, Калой, убил его. Но смерть командира Калой не мог оправдать.

- Хочешь обижайся, хочешь нет, - сказал он, - я не оправдываю его. Он мог жить, но сам выпустил из себя кровь, а с нею и душу, которую дал ему Аллах, и только он имел право отнять ее! Это грех! Он ранил сердце своей матери... О тебе я и не знал... Но ты была у него. Он знал об этом и не пощадил тебя...

Я немолод. Не дай Аллах - случись мне стать калекой, так что же мне, убивать себя? Сейчас вон половина России без рук, без ног! Прости меня, женщина, без ума это! С его головой он и без обеих ног мог бы кормить тебя и иметь детей!

Только после этих слов Вика горько заплакала. Калой растерялся, встал.

- К чему ты? - рассердился Бийсархо. - Разве время и место?

- Забылся... Досадно мне... Ты бы дернул, что ли, или не переводил всего...

Вика по интонации поняла их и, сдерживая слезы, сказала:

- Не ругайте его. Он прав! Это мы, интеллигенты, придумали себе условности, от которых одна дорога - в петлю!

Видя, что Калой собирается уходить. Вика спросила, не помнит ли он, кому было адресовано письмо, которое передал ему Байсагуров?

- Почта пойдет только сегодня. Вот посмотри, - ответил Калой. - Я его еще не отправил.

- Мне, — сказала Вика, прочитав адрес.

Калой колебался. Бийсархо подтвердил, что письмо адресовано Вике, и Калой разрешил ей прочесть его.

Видимо, в письме не было ничего нового. Оно было дорого только как последняя память любимого человека. Но, когда она кончила читать, Калой забрал письмо. Вика растерялась.

- Что ты делаешь? - закричал Бийсархо по-русски. Калой по-русски ответил ему:

- Командир сказал: «Сам посылай»... «Отдай» не сказал... «Посылай» сказал. Я сказал: «Посылаю». Это смертный разговор! Последний слова. Неправда - никак нельзя! Я сегодня посылаем. Куда он писал - туда письмо поедишь. Тебе писал - тебе поедишь. Не обижай!..

Вика не обиделась. Она поняла, как свята для Калоя последняя просьба Байсагурова и обещание исполнить эту просьбу. За это человека можно было только уважать. «Он знает, - подумала она, - что должен делать не только для живых, но и для тех, которые ничего уже не могут с него спросить!.. Человек долга!»

На ночь Вика осталась в сотне. Ее навестили Мерчуле, офицеры других сотен. Конечно, были среди них и такие, которым просто из любопытства хотелось посмотреть на ту, что была у Байсагурова «для души»... Но она этого не знала.

Не знала она и того, что понравилась друзьям Байсагурова. Выразил это за всех командир полка, когда, расставаясь с ней, сказал:

- Простите, я солдат. И, наверно, груб. Но я глубоко сожалею о том, что случилось... Потому что вы были бы хорошей матерью детей и другом нашему товарищу... И я не понимаю, как он мог забыть об этом в последний момент.

Вечером Вика обошла всадников четвертой сотни. Разговаривала с ними, выслушивала их нехитрые слова о муже. Она присаживалась к кострам, и ей казалось, что она живет жизнью, которой жил он, идет по его следам... Солдаты понимали ее, сочувствовали ей.

Ужинали у Бийсархо. За столом, кроме хозяина, были ближайшие друзья Байсагурова и помощник командира полка по интендантской части. Сначала все вели себя скромно, как приличествовало случаю. Но постепенно голоса становились громче, поведение свободнее. Огрубевшие за годы войны мужчины срывались на скабрезные словечки, плоские анекдоты.

Помощник командира полка упросил Вику выпить вина. Второй бокал ей пришлось выпить за какой-то особый тост.

Все эти мужчины были ей близки и дороги. Ей казалось, что каждый в отдельности и все вместе они своим вниманием стараются восполнить отсутствие ее друга.

Когда они запели «Слово власти созывало...», Вика заплакала. Помощник командира полка постарался успокоить ее, дал воды. Они сидели рядом на топчане.

- Что ты, голубушка? - гудел он сквозь пышные усы. - Надо держать себя в руках!.. Такое время... Каждый из нас сегодня есть, а завтра - капут. - Рука его незаметно для других тепло и дружески похлопала ее по бедру. Слегка отклонившись, он бросил взгляд на ее спину...

Прикосновения соседа Вика, уже привыкшая на фронте к домогательствам, на этот раз отнесла за счет выпитого и простого выражения дружбы.

Здесь было слишком много мужчин, чтоб опасаться кого-нибудь одного из них. Тем более мужчин — друзей Байсагурова...

Наконец гости стали расходиться.

Помощник командира полка, которого все называли просто Магометом, вышел с Бийсархо в другую комнату. Он спросил, как хозяин намерен устроить Вику, и, узнав, что она будет спать там, где сейчас ужинают, а сам Бийсархо уйдет дежурить по полку, попросил разрешения прилечь здесь, на диване, чтоб в таком виде не попадаться на глаза Мерчуле. Он тяжело дышал, и видно было, что выпил лишнего.

- Можешь не беспокоиться. Через два-три часа я буду в порядке и приду в штаб. Только ты не выдавай меня...

Бийсархо не возражал. Правда, у него мелькнула мысль: хорошо ли оставлять его рядом с Викой? Но Магомет уже почти спал, и он уложил его на диван.

Когда наконец после всех речей, добрых пожеланий и целования ручки Вика осталась одна, она почувствовала, чего ей стоил этот тягчайший из всех ее дней.

Она была бессильна воспринимать еще что-нибудь. Поблагодарив за прием уходившего Бийсархо, она сбросила сапожки и, забравшись на нары, уснула как убитая.

Бийсархо подошел к денщику и Калою, сидевшим во дворе у костра, выпил кружку крепкого чаю и, предупредив, что гостья спит, ушел в штаб.

Солдаты еще чаевали, разговаривали о своих делах, когда из дома донесся приглушенный голос. Они прислушались.

- Во сне говорит... - сказал денщик Бийсархо.

- Мне кажется, двое говорят... — возразил Калой.

В это время раздался крик.

- Пуганая она! - сказал денщик. - Воды отнесу.

Крик повторился. Он был такой, словно человеку зажимали рот. Схватив из костра горящую головешку, денщик и Калой кинулись в дом.

На нарах барахтались люди.

Увидев свет, Магомет вскочил. Глаза его горели.

Вика забилась в угол, сжала на груди разорванную кофту...

- Оставьте меня! Оставьте меня! - срывающимся голосом кричала она, в ужасе глядя на Магомета, второпях завязывавшего очкур.

Наконец, одернув черкеску, он резко повернулся к всадникам и на ингушском языке заорал:

- Кто вас звал? Какое вы имеете право входить, когда здесь я? Убирайтесь вон!

В отблеске света головни, наполнившей комнату смрадным дымом, он стоял багровый, с гневными глазами. На губе его видна была кровь.

Денщик Бийсархо, вымуштрованный на причудах офицеров, услыхав повелительный окрик, испугался. Но Калой сразу забыл о воинской дисциплине и встал перед помощником командира полка не как солдат перед офицером, а как ингуш перед ингушом.

Он шагнул к нему, заглянул в лицо и негромко спросил:

- Кто ты такой? Что-то я не знаю тебя?..

- Я покажу тебе!.. Вон отсюда! - закричал офицер, топнув ногой.

Калой с радостью почувствовал, как он снова стал свободным горцем, которому предстоит мужской разговор, где все будет решать только личная храбрость, а не служебное положение.

- Ты что потопываешь ногой, словно норовистая кобыла?.. Ты что покрикиваешь, как коробейник на базаре? — Голос Калоя из мягко-шутливого становился все более угрожающим. - Ты что гонишь нас из нашей башни? Как ты посмел тронуть женщину товарища, гостью нашей сотни, мою гостью? - закричал он уже прямо в физиономию офицера. - Ты думаешь, погоны тебя спасут?

- Замолчать! Серая сволочь! Негодяй! - истерически взвыл офицер и бросился в другую комнату.

Выскочил он с поясом, на котором болтались шашка, кинжал и парабеллум. Но не успел он выхватить пистолет, как Калой обезоружил его, схватив за шиворот и, словно куль мякины, выбросил во двор.

- Смотри за ней! - крикнул он денщику Бийсархо и выскочил за Магометом. Тот неуклюже поднимался с земли.

Спрятав его пистолет в карман, Калой швырнул ему пояс с остальным оружием.

- Убирайся! Убирайся, пока я не превратил тебя в холодный труп! Офицер подхватил свои доспехи и, застегиваясь на ходу, крикнул:

- Завтра ты узнаешь, как поднимать руку на офицера! Раскаешься, да будет поздно!

- Кто тебе сказал, что ты офицер? - снова овладев собою, издевательски спросил Калой. — Ты же сам знаешь, что ты всего лишь проститутка!.. - Он двинулся на Магомета. Но тот, стараясь сохранить достоинство, сделал вид, что не расслышал оскорблений, и решительно зашагал прочь.

Калой вернулся в дом. Денщик зажег лампу. Вика сидела все в той же позе и дрожала.

- Посмотри за чаем! - сказал Калой денщику. Тот кинулся, словно к нему обратился сам командир полка.

- Теперь издес свина болыше нету. Ми не знал, - говорил Калой Вике. - Теперь лоджис спайт. Все будит хороший. Ти тут спайт, ми там садис. Ты наш сестра! Не боится! Пьян свина домой бежал. Не обижайся нас... Офицер не офицер - пьяни все свина! Ингуш так нелиза. Никогда! Ты наш дженшин...

Денщик принес чаю. Вика сделала несколько глотков. Слушая Калоя, она успокаивалась.

Убедившись, что Вика пришла в себя, Калой улыбнулся, таинственно показал ей из одного кармана наган, из другого парабеллум, из нагрудного браунинг, похлопал себя по кинжалу и спросил:

- Ти типер не боюсь? Я издес.

Прикрутив на столе лампу, он укрыл Вику буркой и потихоньку, словно она уже спала, вышел из комнаты. Несмотря на неприятность, Вика вскоре заснула.

Калой сел к огню, подкинул дров в костер и, поразмыслив, принял решение. Он послал денщика позвать трех всадников из рода Байсагурова и столько же однофамильцев Бийсархо. Встревоженные вызовом в ночное время, все они, вооруженные до зубов, тотчас же прибежали к Калою. И тогда он рассказал им все, что случилось.

- Я между вами посторонний, - сказал он в заключение. - Если б я не выбросил эту свинью, дом, где сегодня хозяином Бийсархо, а значит, и вы, стал бы домом, в котором опозорили б жену Байсагурова, женщину их рода. - Он указал на байсагуровцев. - Между вами возникла бы вражда. Да и в полку вам нельзя было бы показаться.

Представителей обоих родов охватила настоящая лихорадка.

- Если оставить это до утра, офицеры перекрутят все по-своему. Скажут: солдат напал на офицера. Меня отдадут под суд. Я буду вынужден рассказать все, как было, и вам все равно придется расхлебывать между собой эту грязь. Да еще и за мою гибель ответить... Но если вы хотите избежать этих неприятностей, идемте к Бийсархо! Поднимем командира полка и выложим ему все. Потребуем, чтоб Магомета еще до наступления утра не было в полку! Станет отпираться - поднимем сотню!

Оставив денщика дежурить около дома, Калой с родичами нового и старого командиров направился в штаб.

Командира полка, Магомета и Бийсархо они застали в штабе. Видно, Магомет уже успел изложить им происшествие по-своему.

- Что вы наделали?! - шепотом спросил Калоя часовой, когда всадники подошли к штабу. - Они сговариваются кого-то арестовать, судить!..

- Я говорил вам? — бросил своим Калой и смело вошел в помещение.

- В чем дело? Кто разрешил? - вскочил Бийсархо, кладя руку на саблю.

- По-русски будим или по-своем? - спросил Калой у командира полка, не обращая внимания на Бийсархо.

- Говорите по-русски! — приказал тот.

- Мы, когда служба, садники. Когда дурной дело - ингуши! Ничего не боится! Каждый ден здес сто человек без делом умираю. А такой делом - мы рад умирать! Надо - с кинжалом добавлять будем!

- Говори толком! - прикрикнул на него командир. - За что умирать собираетесь?

- Ево дома, - Калой указал на Бийсархо, - Байсагурова жана спал... Это тоже там, другой комнате, тихонько сидел, - он показал на побледневшего помощника командира полка. — Когда се ушел, он это джен-шин держал! Дженшин кричал. Ми пришел. Вижу: его на морда кровь, штана - в руках... открытый. Вот такой дела!.. Типер чаво скажу дур-гом сотни, дургом полка? Свой мертвый командир жана ему... отдали? Где лицо? Эта дженшин твой гость, наш гость...

- Командир Мерчули! Ты его не гоняешь — твой полк парпал. Ми его стреляю! Все! Большой скандал буду!.. - поддержал Калоя один из однофамильцев Байсагурова.

Калой бросил парабеллум Магомета на стол перед Бийсархо.

- Это ливор ево. Твои дом он хотел бардак делат... Смотри типер сам... - С этими словами он и его товарищи вышли так же решительно, как и вошли.

Но его глаза, полные гнева, так и остались стоять перед задумавшимся Мерчуле. Видно было, что он верил каждому слову этого горца.

- Ваше сиятельство! — попробовал было заговорить помощник командира полка, угодливо производя Мерчуле в князья. Но тот резко оборвал его.

- Мне стыдно было смотреть им в глаза! - с возмущением сказал он. - Позор! В моем полку вы больше не служите! И чтоб из-за вас никакой заварухи здесь не было! Иначе - суд чести! - Бросив на своего помощника гневный взгляд, он круто повернулся и ушел.

Утром верст пять за село Вику провожали всей сотней. Сотня шла в конном строю. А Вика ехала в кабриолете, который всадники специально раздобыли для нее.

Бийсархо, улучив момент, извинился перед ней за вчерашнее и сказал, что Магомет выгнан из полка еще ночью.

На развилке дорог всадники тепло попрощались с Викой и посоветовали ей перевестись в их полк.

Вика обещала.

Ночной эпизод говорил лишь о том, что она должна свыкнуться с нелегкой участью свободной женщины, которую даже самое доброе имя мертвого мужа уже никак не может защитить.

То, что произошло в эту ночь, стало известно всему полку. Только офицеры не говорили об этом с солдатами. Они осуждали поведение Магомета. Но их приводило в ярость то, что солдат осмелился поднять руку на помощника командира полка и что они вынуждены были оставить это безнаказанным.

А среди всадников Калой был признан героем. Они радовались. Сообща им здорово удалось проучить пьяницу и распутника.


5


Поезд с телами офицеров приближался к дому.

По дороге Орци снова увидел Россию. Только это была уже не та Россия, которую он проезжал два года назад.

Здесь не шли бои. Здесь не было сожженных хат и взорванных строений. Здесь не было бесконечных траншей, свежих братских могил. Но печать войны лежала на всем.

По редкому жнивью, по заброшенным лугам бродили исхудалые коровы. В прогнивших соломенных крышах зияли черные дыры. Разгороженные дворы лежали пустырями.

Очень часто поезд надолго застревал в сутолоке вагонов. Стояли мертвые, без угля, без машинистов, паровозы.

В городах были очереди. Долгими часами толпились старики, дети, женщины за керосином, за хлебом, за спичками, за солью. Измученная войной и голодом страна превращалась в нищую.

И Орци представлял себе, какая же нужда ожидает его дома.

А что он ответит людям, которые, как и здесь, будут смотреть в глаза и с тоской и надеждой спрашивать: «Ну, когда же вы там?.. Когда же ей конец?..» Что ответит он?

«День - вперед... два - назад... Десять - на месте!.. Полгода - вперед, полгода - назад... И так все время!..» Скажет, что и там, на фронте, все это надоело людям до смерти...

Где-то за Ростовом Чаборз узнал, на какой станции следует запастись мукой. Оказывается, во Владикавказе все втридорога.

Купил мешок муки и Орци. На большее не хватило. Все не с пустыми руками.

Дал Чаборз телеграммы родственникам Байсагурова, Бека и своим. У Орци некого было извещать.

- А как же ты повезешь свой гроб? - удивился Чаборз.

- Ты поможешь... - с невозмутимым спокойствием отозвался Орци. - Ведь если ты свой увезешь, а я попадусь, я не стану брать груз на себя!

- Как не станешь? - стараясь понять его, пялил глаза Чаборз.

- Да очень просто, - ответил Орци. - За это же арестуют! А раз бумаги на тебя, тебе и отвечать за груз! Да и по возрасту - ты старший. И телеграммой я никого не вызывал! Не могут же они подумать, что я на своей спине собирался нести этот железом набитый гроб: а, брат! Они сразу сообразят, кто из нас хозяин, и побегут за тобой!.. Если ты об этом не подумал, я не знаю, как столько лет ты мог быть у нас старшиной! Так что я в полной надежде на тебя.

- Удивительные головы у вас с братом! - воскликнул Чаборз. - Сам шайтан, наверное, свил гнездо в ваших мозгах!

- Я ведь раненый, так что и грузить гробы придется тебе. Ты только не забудь пустить слезу. А я, как дальний родственник буду успокаивать тебя, - говорил Орци, не обращая внимания на ругательства Чаборза.

- Не было у меня счастья, чтоб в этих ящиках лежал ты! — «перекрикивая стук колес, заорал Чаборз. — Хорошо, я как знал, братьям дал телеграмму, чтоб они встретили меня на двух подводах...

Орци все еще продолжал смеяться, потом оборвал смех, подошел к Чаборзу и, глядя на него в упор уничтожающим взглядом, сказал:

- А разве ты не знал?..

- Что не знал?.. - нагло переспросил Чаборз.

- Не кривляйся! Ничего из ваших планов не выйдет...

- Каких планов? - Чаборз побледнел.

- Тех, что вы с Бийсархо надумали: меня в госпиталь, а оружие себе... Я ведь все слышал.

Чаборз с трудом преодолел растерянность.

- Так ты ж ничего не понял! - Он пытался улыбнуться. - Мы договаривались на тот случай, если твоя рана не заживет...

- Не будет вам того случая!.. Вот, - Орци снял руку с перевязи и взмахнул кулаком. Чаборз шарахнулся в сторону. - Сорвалось? Я еще подумаю, как мне быть с вашим гробом...

«Прав был отец. Пока эти братья живы, покоя не будет... - тяжелыми тучами проносились мысли в Чаборзовской голове. - И я не я буду, если не избавлюсь от этих выродков!»

На горизонте показались очертания Кавказских гор.

Побродив по российским просторам, древняя вражда Гойтемировых с Эги возвращалась домой. Где она кончится?


6


Знаменитый Брусиловский прорыв на Юго-Западном фронте имел большое значение для всей кампании 1916 года.

Австро-германской армии пришлось оттянуть из-под Вердена и из Италии свои дивизии. Потери их дошли до полутора миллионов человек. Только пленными прошли в Россию девять тысяч офицеров и четыреста тысяч австро-германских солдат.

Этот удар русских вместе с успехами наступления англо-французских войск на Сольме свел на нет инициативу командования немцев и заставил их на сухопутном фронте перейти к обороне. А австро-венгерская армия и вовсе потеряла способность вести значительные наступления до самого конца войны.

Но Ставка царя оказалась бессильной поддержать свои войска, развить успех фронта в стратегический успех всей армии.

Бездарное руководство Верховного главнокомандования не могло организовать ни подвоза подкреплений, ни снабжения фронта боеприпасами. И наступление стало выдыхаться. Солдаты расплачивались за это кровью, а промышленники и помещики набивали карманы прибылями и вели между собой борьбу за власть под лживыми лозунгами защиты интересов отечества и народа.

В это время в стране повсеместно стала расти и крепнуть большевистская организация. В нее вливались все новые и новые силы российского пролетариата. Народ объединяла мысль о прекращении войны.

Желание это шло от измученных солдат в тылы и возвращалось обратно в настроениях новобранцев, которых гнали на фронт из разоренных сел и голодающих городов России.

Всадники Кавказской туземной дивизии не были исключением. Горцы-крестьяне, они хорошо понимали, какое бедствие принесла народу война. Но незнание русского языка и иная вера до поры до времени отгораживали их от мыслей изменить сложившийся порядок жизни.

Однажды осенью кавалерия фронта получила приказ срочно передвинуться на юг и занять новый театр военных действий.

Рассчитав, что настало удобное время вступить в войну и отторгнуть себе часть австро-венгерских земель, в конце августа 1916 года румынские заправилы толкнули свою страну на войну с Австро-Германским союзом.

России был выгоднее нейтралитет Румынии. Она понимала, что вступление в войну этой страны только новым бременем ляжет на ее же плечи. Но при поддержке Англии и Франции Румыния все же осуществила свой план и вошла в Антанту.

Первое время ей удалось потеснить австровенгров. Но очень скоро она получила сильнейший ответный удар в Трансильвании и Добрудже. Немцы вторглись на ее территорию, заняли Бухарест и захватили свежий источник продовольствия и нефти. А румынская армия, не в силах сдержать их натиска, обнажила южные границы России.

Чтобы заткнуть эту брешь, русское командование бросило в нее свыше десяти кавалерийских дивизий и к концу года подогнало тридцать пять пехотных.

Так был образован Румынский фронт, который увеличил линию обороны России на пятьсот верст!

Но все это войскам стало известно потом. А в те часы, когда был получен приказ, невиданная масса русской конницы, а с нею и полки «дикой дивизии» двигались по всем дорогам на юг России, ни днем, ни ночью не давая отдыха ни людям, ни коням.

На лошадях везли все: солдат, боеприпасы, штабы, их имущество. Истощенные животные гибли, усеивая дороги тысячами трупов. Порой на одном коне ехало по два, по три человека. Никто не считался ни с уставными нормами, ни с потерями. Приказ гласил: «Вперед!» - и его выполняли.

А мимо этого потока, двигавшегося к границе, в обратном направлении, в тыл, шел другой поток - из людей, потерявших веру в свои силы, в себя. Это были румынские солдаты, которыми уже никто не управлял.

Вот тогда в этом всеобщем движении вперед, в решимости, с которой шли русские, чтобы грудью встретить и отразить нависшую над родиной новую беду, конники-горцы особенно сильно почувствовали общность судьбы всех народов, боровшихся за Россию.

Только к зиме на этом фронте установилась линия постоянных позиций и командование получило возможность посменно отводить войска на отдых.

В феврале 1917 года Ингушский полк отдыхал недалеко от Кишинева.

Из центра доходили тревожные слухи о предстоящих переменах власти. В стране была полная разруха. В соседних русских полках солдаты почти открыто говорили, что все их беды - из-за беспомощности царя и его генералов.

Горцы не решались судить, так это или нет, и помалкивали.

Их офицеры ездили в Кишинев, кутили. Всадники приводили в порядок одежду, сбрую, коней. Некоторые из них ходили в соседние поселки и выменивали или покупали что-нибудь съестное вдобавок к урезанному казенному пайку. А кому случалась удача у дамского пола, старались, как говорилось в дивизии, оставить по Кавказу добрую память...

Потеплело. Дороги расползлись. Время отдыха полка подходило к концу. А так не хотелось покидать уютные хаты, чтобы снова лезть в окопы, в норы, в слякоть.

В один из последующих дней из штаба дивизии вскачь примчался адъютант Татархан и от имени командира полка приказал сотенным выстроить людей «в лучшем виде».

Вскоре из соседней деревни прибыл и встал рядом с Ингушским Черкесский полк. Эти два полка составляли третью бригаду, командовал которой генерал князь Гагарин. Рядом с черкесами выстроился недавно прибывший с Балтики для усиления дивизии отряд моряков-пулеметчиков человек в триста.

За время отдыха всадники и матросы частенько встречались вне казарменной обстановки. У них было много общего: культ отваги, дружбы, умение постоять за себя, за друзей. Все это быстро сближало воинов.

Но офицеры-кавалеристы всячески стремились, чтобы их подчиненные как можно меньше общались с пулеметчиками.

И, видно, для этого у них были свои основания.

Через некоторое время показалась коляска командира Ингушского полка. Ни у кого на всем фронте не было такой! Ингуши угнали ее у венгерского помещика, сами не зная зачем. Просто не могли бросить такую красоту. Ярко-оранжевая, лакированная, на рессорах, с кожаными черными крыльями, с фонарями, она казалась игрушкой. При ней была пара пегих коней и шикарная сбруя. В муфте на козлах торчал бич, которым, умеючи, можно было щелкать, как из револьвера... И всадники были очень довольны, когда Мерчуле приказал оставить коляску при штабе.

Завидев ее, ингуши подумали было, что возвращается их командир. Но за коляской следовал кавалерийский эскорт, а это говорило о том, что в ней едет какое-то высокопоставленное лицо.

Выбившиеся из сил кони едва волокли экипаж по грязи. Наконец он стал, и тогда все увидели командира дивизии князя Багратиона и рядом с ним командира бригады генерала Гагарина.

Мерчуле, отделившись от эскорта, поскакал к своему полку.

Генералам подали лошадей, и они чинно направились к линии конников, выстроившихся повзводно.

Оркестр Ингушского полка грянул «Встречный марш».

Мерчуле, который в свое время после Николаевского училища в Петрограде окончил еще в Италии высшую школу верховой езды, демонстрируя блестящую посадку, подскакал к начальству и отдал рапорт.

Багратион, седеющий мужчина с усами и бородкой, в черкеске, скорее походивший на русского боярина, нежели на грузинского князя, не спеша подъехал к полку... Марш оборвался. В наступившей тишине негромко прозвучал чуть надтреснутый его голос:

- Здравсте, славные ингуши! Полк дружно ответил:

- Здравья желаем!

Дальше Багратиона и кавалькаду офицеров встретил оркестр Черкесского полка, а князь Чавчавадзе, командир этого полка, отдал рапорт.

Воинский церемониал проходил блестяще. И генерал имел основание быть довольным. Перед ним стояли заслуженно признанные Ставкой лучшими в кавалерии полки его полулегендарной дивизии.

Очередь дошла до матросов.

Безукоризненно выстроившиеся по команде «Смирно!» моряки стояли четким черным квадратом, как некий гранитный постамент.

Генералу понравилась выправка молодцеватых пулеметчиков, и он подчеркнуто громко крикнул им:

- Здравсте, братцы матросы!..

Наступили секунды обязательного безмолвного интервала между приветствием и ответом... прошли эти секунды... прошли еще... На глазах у свиты лицо генерала стало как у покойника. А матросы, держа на него равнение, молчали. Часть не принимала военачальника. Офицеры свиты и полка задвигались. Командир Черкесского полка приблизился к генерал-лейтенанту.

- Ваше превосходительство, - обратился он к Багратиону, - дозвольте!.. Мы в одно мгновение изрубим этот скот! — Глаза полковника не оставляли сомнения в его решимости.

Но Багратион уже овладел собой. Когда он подъехал к свите, все еще бледное лицо его было бесстрастно.

- Спасибо, Александр Захарович, - ответил он полковнику. - Я ценю вашу верность. Но всех нас и Россию сегодня постиг больший, чем этот, удар! Мы лишились монарха! Да поможет Господь! Так не будем терять благоразумия... Неизвестно, с чем еще придется столкнуться завтра... Оставить без внимания...

Начальник дивизии изменил намерение самолично объявить частям об отречении Николая и, поручив это командирам полков, уехал. Проводив генералов, Мерчуле и Чавчавадзе вернулись к своим.

- Всадники! - крикнул Мерчуле ингушам. - Мне приказано объявить вам, что царь отрекся от престола! Отрекся и его брат Михаил, который был у нас начальником дивизии. И теперь Россией правит Временное правительство во главе с князем Львовым! Это правительство займется делами страны, а наше дело соблюдать порядок, дисциплину и драться против врага, который, как и прежде, хочет завоевать нашу отчизну.

- Отныне, обращаясь к офицерам - от самого младшего до главнокомандующего, следует говорить: «господин!» Все остальное остается по-прежнему. Вы поняли?

Всадники молчали.

- Господа офицеры разъяснят, кому непонятно. Отдых кончился. Завтра выступаем на передовую.

Ночью на своем собрании офицеры бригады приняли дипломатичную резолюцию, гласившую, что они в связи с отречением царя присоединяются к общему мнению народа и сословий России.

А среди всадников было много насмешливых шуток. Никто из них не мог понять, зачем прогнали царя Николая, если война будет продолжаться, порядки останутся прежними и только «балгороди» меняется на «господин».

Гораздо больше их занимало и удивляло то, что матросы не ответили на приветствие генерала.

Одни осуждали их, говорили, что нельзя было оскорблять старика, что это неучтиво. Другие говорили, что, значит, у матросов был на это какой-то повод.

Но, когда Калой, не принимавший участия в спорах, сказал, что как бы там ни было, а они настоящие мужчины и бесстрашные люди, все согласились с ним.

Однако, какая причина вынудила матросов поступить именно так, узнать не удалось. Отряд пулеметчиков в ту же ночь был куда-то переведен.

Несколько дней полк двигался к северу. Всюду встречались новые пехотные и артиллерийские части. Тысячи солдат - стариков и совсем молодых, безусых — подходили из России к передовой и здесь наспех обучались. Видно, новое правительство готовилось продолжать войну до победы.

Где-то недалеко от Каменец-Подольска ночью полк спешился и занял на передовой окопы, обжитые пехотинцами из центральных губерний России.

Калой с товарищами вошел в землянку. Редкие бревнышки поддерживали стены. На длинном столе коптил огарок свечи, сырость и махорочный дух, казалось, могли убить наповал. Пехотинцы, собиравшиеся уходить, шумно приветствовали смену.

- Ну, как там на воле? Какие новости? - обратился к Калою, затягивая ремень, свежевыбритый солдат с молодцеватыми усами.

- Очень хорошо! - ответил Калой. - Хлеб - нет, мяса - нет, Николай - нет, балгороди - нет. Господин - есть. Госпади памилу - есть! — Солдаты дружно хохотали. - Домой ехай - нет! - продолжал

Калой, которому очень нравилось, что его так слушают. - Война - есть! Вош - нет. Где отдыхал, немец не был - мы тогда все вош убил. Теперь не чешит. Скучаю. Все не возьми. Немного здесь оставляй нам! - И снова смеялись солдаты.

- Этого добра, если мало будет, мы вам ковшом подкинем! - Бритый заправился и, обращаясь к своим, сказал: - Слыхали? А ведь не русские! Все все, брат, понимают теперь!.. С этим отречением!.. - И, помянув чью-то мать, он подошел к Калою и спросил: - Солдатский комитет выбирали?

- Чаво такой? - не понял его Калой.

- Вы из своих солдат выбирали старших, таких, которые, если надо, с офицерами будут говорить за весь полк, которые наравне с ними теперь права имеют?

- Ничаво не знаю. Не был такой дело, - ответил за своих Калой.

- Плохо! - сказал солдат.

В это время снаружи закричали: «Выходи! Выходи!..» Солдаты заторопились.

- Ну, ничего! Тут наши побывают, расскажут, что к чему! Порядки уже не те! Вы смекайте! С немцем, что перед вами, мы жили - во! За месяц - ни одного убитого... Бывало, и музыку играли. А стреляли - только по приказу. И то поверху. И они поверху. Попробуйте и вы! Может, и войне скоро конец, так чего же умирать зазря?

Пехотинцы ушли, и всадники заняли их места в окопах.

Калой велел своим разойтись по всем землянкам и рассказать, что услышали от русского солдата. А главное - договориться: прицельным огнем первыми в немца не бить! А вдруг и в самом деле теперь так воюют!..

С неделю моросили дожди, лежали туманы. Изредка возникала перестрелка. Но урона не было. И доходили до всадников слухи: такое затишье на всем фронте. Надоело, что ли, насмерть бить друг друга?

Раза два немцы выставляли над своими окопами какие-то плакаты. Но, несмотря на небольшое расстояние, без бинокля нельзя было прочесть. А биноклей солдаты не имели.

Однажды в солнечное утро, когда с полей потянуло запахом свежей земли, в немецких окопах заиграла музыка. Горцы прислушивались. Эта музыка не была похожа на их родные мотивы. Не похожа была она и на русские и казачьи песни. Но в ней таилась какая-то грусть, тоска человека, где-то вдали и давно потерявшего счастье, и это было понятно и волновало.

Замолкли разговоры, шутки. Люди думали о своей удивительной доле. А когда стало невмоготу, кто-то, чтобы скрыть за внешней удалью слабость свою, высунулся по пояс из-за бруствера и закричал сквозь десятки рядов колючей проволоки в немецкие окопы:

- Э-э-й! Дава-а-й дургой, весе-е-лый!

Там сначала все стихло, а потом словно поняли его. Из-за бруствера высунулась голова... руки и донеслась веселая плясовая.

Горцы, все еще боясь подвоха, ставили на насыпь свои папахи, а сами откуда-нибудь сбоку, осторожно поглядывали на музыканта. Но немцы не стреляли.

- Тащи наших! - весело закричали всадники. Кто-то побежал по ходу сообщения... И вот уже появились запыхавшиеся зурнач и барабанщик.

Зурначом в полку давно уже служил толстомордый Аюб. Тот самый, который очень не любил, когда ночью говорили о покойниках. Он и играть-то научился только для того, чтобы избавиться от боевой жизни. Вместе со своим сухопарым барабанщиком он отсиживался в блиндажах, а в часы отдыха пищал на дудке, как немазаная арба с деревянной осью. Благо за грохотом барабана его все равно почти никто не слышал.

- Вылезай! Вон, видишь, немец наигрывает свою лезгинку? Давай нашу! - закричали музыкантам всадники, подталкивая их к насыпи.

- Куда вылезай? - удивленно вытаращил глаза Аюб.

- Наверх! Как и немец.

Аюб содрал с головы папаху, осторожно высунулся над бруствером и мгновенно нырнул вниз.

- Попало! — крикнул кто-то. Всадники покатились со смеху. — Как будто и не стреляли, а?

- Дураков нет! - отрезал Аюб. - Кто хочет, вот зурна... Вылезай и дуй!

- Да чего ты боишься?

- Да ничего! Но из-за ваших глупых голов я не собираюсь лезть под пули! Ишь, что выдумали!

- Да они же не стреляют! - кричал и Аюбу солдаты.

- А мне какое дело! Ишь, что выдумали! Отойди! А то как двину! — замахнулся он дудкой на всадника, который стал его подталкивать сзади.

- Прав он! Оставьте! - кричали другие. - Кто удержится, не пальнет в такой горшок! Да еще когда он щеки надует!

- У немца, так у того вон лицо! А наш разожрался - шальная пуля мимо не пролетит!

Аюб двинулся было, чтоб уйти. Но всадники обступили его.

- Куда?! Не позорь перед врагом! Сыграй хоть здесь, внизу... Только тужься посильнее, чтоб им слышно было!

- Научишь! С натугой так его и за гаубицу могут принять!..

- Играй!.. Играй!.. - кричали со всех сторон.

Аюб, зло крутанув глазами, сунул зурну в рот, надул щеки и извлек из нее такой звук, что он, как иглой, вонзился в уши. А у немцев на бруствере уже плясал солдат.

- Э, была, не была! - крикнул один из молодых всадников. - Давай хоть барабанщика ко мне. - И, выскочив на насыпь, встал на носки.

Всадники ударили в ладоши. Несколько человек подхватили цеплявшегося за их ноги барабанщика и, прежде чем тот опомнился, выбросили его на бруствер. С ужасом впился он глазами во вражеский окоп, словно увидел преисподнюю, а потом так заколотил по барабану, что руки его замелькали быстрее, чем спицы в шарабане. Грохот раздался неимоверный.

Десятки вражеских солдат высунулись из окопов. Они перестали играть и танцевать и с любопытством смотрели в эту сторону. А здесь раззадоренные первым танцором парни выскакивали на насыпь и один лучше другого неудержимо плясали лезгинку.

С улыбкой, замершей на лице, Калой глубоко задумался. Прошлой ночью пришли к ним в окопы русские солдаты из соседнего полка, созвали в землянку представителей от всех сотен и рассказали о том, что народ будет добиваться, чтоб правительство закончило войну и отпустило людей к мирной жизни.

Там на собрании выбрали солдатский комитет полка. Выбрали в комитет и его.

Русские поздно ушли к себе, а ингуши еще долго говорили, пытаясь понять, что следует делать. Да так ни до чего и не договорившись, решили положиться на время. Оно само покажет, как быть.

И вот Калой видит, как разделенные рядами проволоки, десятками снарядных лунок пляшут мирные немцы там, пляшут наши здесь... А чего бы не сговориться да не разойтись по домам? Хорошо... Но уйдут одни, а на их место пришлют других... Да и куда уйдут? В Сибирь?..

- Прекратить! Прекратить шутовство! По местам! Огонь! - послышался вдруг неистовый крик.

В первый момент Калой даже не понял, кто и зачем кричит. Всадники еще продолжали бить в ладоши, какой-то парень еще залихватски плясал, разбрасывая носками грязь, хотя зурна задохнулась, потому что барабанщик свалился на голову Аюба...

Бийсархо схватил прислоненную к стене винтовку и, вскинув, прицелился в немцев.

Но владелец винтовки подтокнул под цевье.

Выстрел грянул в воздух. Танцор спрыгнул в окоп. Немцы скрылись. Наступила тишина.

- Под суд! Негодяй! - закричал Бийсархо, пытаясь вырвать у всадника оружие. - Предатель! Дезертир!

Мгновенно Калой очутился рядом с ним и строго сказал:

- Не надо шуметь, господин ротмистр. Если бы ты убил немца, они застрелили бы нашего танцора... А зачем?..

- Как смеешь вмешиваться?.. - пуще прежнего закричал Бийсархо. - Ты здесь командир или я?

Стало слышно, как земля с насыпи ссыпалась на дно окопа. Всадники переглянулись.

- Ты командир, - ответил Калой и, запнувшись на новом слове, торжественно произнес: - А я... я - комитет!..

Слово это многие здесь услышали в первый раз. Но еще удивительнее было то, что Бийсархо сбавил тон и, только уходя, пригрозил:

- Ну, мы с тобой еще поговорим, комитетчик! А пока война, солдаты будут подчиняться только нам, офицерам!

Он быстро зашагал по ходу сообщения. «Музыкальная команда» побежала за ним. Всадники проводили его тяжелым взглядом.

- Значит, русские были правы... «Комитет» — это большое дело!.. Молодец, Калой! - зашумели одни. Другие молчали. Думали.

Немного погодя кто-то снова вспомнил о пляске, и солдаты весело зашумели.

- Нет, а барабанщик-то каков! Герой!

- Да ему что! Сухой, как кость. Его и пуля не возьмет!

- Только в другой раз обязательно Аюба высадим на бруствер! Вот будет потеха!

Пошутив, солдаты нехотя взялись за винтовки. Все ж команда-то «Огонь!» была. И загремели редкие выстрелы. В ответ высоко над их головами просвистели немецкие пули.

...ГЛАВА 9

Вы можете разместить эту новость у себя в социальной сети

Доброго времени суток, уважаемый посетитель!

В комментариях категорически запрещено:

  1. Оскорблять чужое достоинство.
  2. Сеять и проявлять межнациональную или межрелигиозную рознь.
  3. Употреблять ненормативную лексику, мат.

За нарушение правил следует предупреждение или бан (зависит от нарушения). При публикации комментариев старайтесь, по мере возможности, придерживаться правил вайнахского этикета. Старайтесь не оскорблять других пользователей. Всегда помните о том, что каждый человек несет ответственность за свои слова перед Аллахом и законом России!

© 2007-2009
| Реклама | Ссылки | Партнеры