Главная Стартовой Избранное Карта Сообщение
Вы гость вход | регистрация 20 / 10 / 2019 Время Московское: 247 Человек (а) в сети
 

Глава 6. Перед рассветом

ГЛАВА 5<<<

Глава шестая. Перед рассветом

    

1


Устав за день, ни Зайдат, ни Хусейн не просыпались всю ночь. Утром первой встала мать Дали. Надо было подоить корову. Обычно в это время дочь уже готовила, пекла чурек. Но Дали не было видно.

«Куда она запропастилась?» - думала Зайдат, готовя завтрак. Хутор их стоял особняком, и пойти ей было не к кому. Отсутствие дочери начинало волновать ее.

Не тревожа Хусейна, она обошла все сарайчики, башню, с бугра оглядела окрестность. Но дочери не было. Зайдат прибежала домой, кинулась к постели, к ее вещам и поняла: Дали ушла... Но куда? Зачем? С кем-нибудь или одна?

Проснулся Хусейн. Узнав о том, что Дали нет, он вскочил.

- Убежать не могла! Ведь она всем отказывала! Наверно ее похитили! Зайдат побледнела. Неужели перенесенных невзгод мало!

Но, подумав, она возразила Хусейну.

— Похитить могли. Но кто же собрал ее вещи?

- Ну если так, - значит, выбрала какого-нибудь, которого и в дом пустить стыдно! — воскликнул разгневанный Хусейн. — Ух, с каким удовольствием я излупил бы ее! Да так, чтоб люди подумали, что она кизил ела!

Хусейн быстро оделся. Надо было поднимать в погоню сородичей. И в это время у ворот залаяла собака.

Зайдат посмотрела в окно. К башне шли жрец Эльмурза и два старика из Эги-аула.

— Вот тебе и разгадка идет! - воскликнул Хусейн. — Недолго заставили ждать!

Он вышел навстречу старикам, поздоровался с ними и ввел в дом. Зайдат с трудом удержалась, чтобы не кинуться к ним с расспросами. Ведь они уже знали все!

А старики вежливо спрашивали ее и Хусейна о жизни, о здоровье...

Наконец, откашлявшись, Эльмурза сказал:

— Дайте мне хлеб и медь.

Зайдат подала ему свежую лепешку на деревянном блюде и старую медную расческу, которая неизвестно сколько лет жила в этой башне.

Эльмурза дотронулся до них:

- Клянусь этим беркатом*, что буду говорить правду! Только правду! И все — от сердца!

Он вернул хозяйке расческу и блюдо.

- Не было у меня за всю мою долгую жизнь более приятного поручения, чем то, с которым я пришел сюда!

Зайдат, скрестив руки под платком, стояла с широко открытыми глазами. Губы ее тряслись.

- Ваша дочь, моя помощница, чистейшая из чистых Малхааза, вышла замуж! Вышла за лучшего из лучших юношей этих гор... - Эльмурза помолчал - ...за Калоя!..

Хусейн от изумления, как глухой, наклонился к Эльмурзе и заглянул ему в лицо. А Зайдат, внезапно обессилев, присела на край нар.

- За какого Калоя? - переспросил Хусейн.

- Да что ж, вы не знаете нашего Калоя? - удивленно вскинул руками Эльмурза. - Сына Турса, что ушел в Турцию?

Старики, пришедшие с Эльмурзой, разом и наперебой начали расхваливать Калоя. Дождавшись, когда они умолкнут, Зайдат дрожащим голосом прошептала:

- Эльмурза, и вы, старики, я, видимо, с ума сошла. Зачем вы расхваливаете Калоя? Кто же не знает его?.. Выходит, что она сбежала к нему без его желания? Потому что, если бы он захотел посвататься, я бы или выдала ее, или, если б она воспротивилась, выгнала из дому! Кто б ему отказал?

- Не ты с ума сошла. Я! - закричал Хусейн. - Моя племянница решила сама навязаться кому-то! Позор!

- Нет, это я, старый, одурел! - воскликнул Эльмурза. - Потому что и сказать-то толком уже не умею, что надо! И Калой сошел с ума! И в этом тоже я виноват! И весь народ виноват! Мы сами послали их в Пещеру чудес, и вот свершилось чудо - одно из самых замечательных! Возвратившись из пещеры, Калой поклялся мне, что не может больше жить без Дали! Я поверил и сказал: «Забери ее, и пусть будет у вас счастье! А родных я буду просить...» Вот я и пришел с повинной! Я виноват!..

Зайдат и Хусейн ожидали несчастья, а случилось такое... Даже ради приличия они не могли скрыть свою радость. Зайдат плакала. А к Хусейну тотчас вернулось хорошее настроение, и он рассказал старикам про свой вечерний разговор с Дали, как она спрашивала у него совета, что ей делать. И старики в один голос воскликнули, что Дали умница и вышла замуж с согласия и благословения родного дяди, заменившего ей отца!

Весело позавтракав вместе с Хусейном, пожелав счастья этому дому и жизни молодым, старики ушли.

- Видно, правду говорят в народе! - воскликнул Хусейн. - Кто умеет ждать, тот дождется! Ведь скольким отказывала, а?!

- А как глубоко скрывала тайну сердца! Даже мне не открылась! - вытирая слезы, говорила Зайдат. - Мы свои, и скажу тебе: когда умер ее отец, люди говорили мне обычные слова утешения: «Дай Бог, чтоб пришла к тебе в дом радость, которая убавит твое горе!» А я думала: ну откуда ей взяться? Что за радость может быть теперь у меня и у моей сироты? Кому нужна теперь моя дочь - дочь вдовы, безотцовщина? А вышло вот что!

- Да брось ты так гордиться им! — воскликнул Хусейн, в душе обрадованный не меньше, чем Зайдат. - Да ты знаешь, что за девка у нас была? Да за нее любой парень голым против комаров простоял бы ночь на болоте! - Он засмеялся, но, внезапно оборвав смех, сказал: - Да. После смерти отца Дали жила с побежденным сердцем. Но любовь настоящего мужчины поднимет ее. Сестра, ты оказалась не совсем несчастливой! Калой! Теперь тебе не о чем думать. Все заботы ушли. В один день!

Новость облетела горы. Все знали жениха и невесту. Много добрых улыбок вызвала эта весть. Хорошие люди нашли друг друга, а это не часто случается!

Только в один дом в пасмурный вечер она не принесла радости. В дом Чаборза.

- Разбойник! Вечно ему везет! - воскликнул Чаборз, когда услышал об этом от приезжего родственника. - Все-таки самая лучшая девушка гор досталась ему!

Зору, склонившись над люлькой, кормила в это время второго сына. Она опустила голову и натянула на глаза платок, скрывая слезы горечи и обиды.

Женитьбу Калоя праздновал весь Эги-аул. Это было первое веселье после всех невзгод, выпавших на долю этого дома. Весь день плясала и веселилась молодежь. Вечером затеяли играть в «невесту». Девушки с песнями расходились по горе и прятали одну из своих подружек. А когда они возвращались, молодые люди с зажженными факелами кидались отыскивать ее. Тот, кто находил «невесту», приводил ее во двор и при всех получал от нее поцелуй.

Когда спрятали Матас, Иналук, до этого не принимавший участия в игре, схватил факел и закричал:

- Ребята! Прошел не один год, как на празднике женщин Матас целовала меня, а я до сих пор не могу забыть этого! Дайте, чтоб я не умер, еще хоть раз в жизни насладиться! Не находите ее, ради Бога!

И случайно или по указке ребят именно он отыскал Матас.

Узнав, кто ее нашел, девушка кинулась убегать. Но Иналук настиг ее и привел за руку в круг. Поднялся шум, хохот. Матас отказалась целовать Иналука. И когда тамада игры потребовал у нее объяснения, она сказала:

- Не все ж его целовать! Обманщик! Он давно получил свое! Еще на женском празднике!

Тамада решил, что Матас права. Она действительно не обязана целовать только одного Иналука. Помирились на том, что Матас станцует с ним. И она решила еще раз проучить его. Подмигнув девушкам, она пошла в круг. Иналук лихо устремился за ней. Долго танцевали они. Иналук уже несколько раз переходил на плавный танец, давая Матас понять, что ей пора уходить, но та прикинулась непонимающей и не покидала круга. Долго держался Иналук. Бледный он все еще плясал. Все с интересом следили за их поединком. Но вот тамада заметил, что Иналук изнемог и уже спотыкается, и приказал Матас прекратить издевку. Многозначительно улыбнувшись, она проплыла к девушкам и встала на свое место. А Иналук, злобно взглянув на нее и едва переводя дыхание, протиснулся в задние ряды.

А когда снова заиграла гармонь, от девушек в круг, как ни в чем не бывало, вышла Матас и повела за собой нового танцора. Иналук был наказан при всех.

В башне уже не осталось никого постороннего. И Дали захотелось самой накормить мужа и Виты, который приехал на их торжества. Они сидели в соседней комнате. Виты рассказывал, что пережил в прошлую зиму и почему не приехал на похороны матери.

— Когда я узнал, что здесь у вас голод, - говорил Виты, — решил приехать за матерью и забрать ее в город. Мы вдвоем прожили бы на мой заработок. Да и она могла бы еще наняться носить людям воду или подметать. Я направился к нашему ущелью, но там была стража, и мне сказали: если я войду в горы, то обратно не выпустят. А чем бы я тогда помог ей? Вдвоем мы только скорее съели бы все ее запасы! И я решил по-другому. Я вернулся, продал все, что у меня было, и на все деньги купил десять мерок кукурузы. Это пригоршней сотни четыре! Мы могли бы прожить до весны. Договорился я с казаком, из тех, что из аула Бартабос, чтоб подвез меня с мешком до хутора. А там думал встретить на Ассе кого-нибудь из наших. Ехали. Разговаривали. Курили. Я был рад, что попался мне мирный человек. Как свернули в лес, на Ангушт, я вздремнул... Очнулся — голова раскалывается, гудит... Лежу на земле. Ночь. Тишина... Попробовал встать - ноги, как не мои... Одно успел подумать: «Двоих ты нас убил - меня и мать». И снова «заснул»... Пришел я в себя уже на другой день. Подобрали меня лесорубы с хутора Длинная Долина. И пролежал я у них до самой весны. Говорить не мог. Они даже не знали, чей я и откуда. Учился ходить... Теперь ничего! А был совсем плох. Молотком работать и сейчас не могу. Руки дрожат. Свои же, мастеровые, нашли мне другое место, на свечном заводе. Там и живу пока. Нас у хозяина четверо. Двое из России, из мужиков. Один осетин и я. Люди они неплохие. Не обижают друг друга. - Виты снял шапку и нагнул голову. - Вот как он меня... — Над ухом, в проломленном черепе была глубокая рана. — Немного неудачно, а то б встретились мы с тобой только на том свете!.. — Виты надел шапку и печально улыбнулся своей широкой улыбкой.

Калою невыразимо тяжело было слушать его историю. Ведь их вскормила грудью одна женщина, и они были молочными братьями.

— Фоди умерла, — сказал он, - но хоть тебе от этого не легче, все же ты должен знать: погибла она не от голода. У нее было все, что было у нас с Орци. Одному человеку много ли надо! Она умерла от переходящей болезни, потому что ухаживала за всеми соседями, когда они уходили умирать в солнечные могильники. Она носила им туда воду и все, что могла достать... Да зачтется ей на том свете! Послушай, — обратился он к Виты, меняя тему разговора, - бросай ты этот город, где всем ты чужой и тебе все чужие! И что ты в нем нашел? Оставайся здесь. Поможем. Сообща будем жить. Женишься...

Виты усмехнулся.

— Нет, Калой, из меня пахарь не выйдет! Отвык я. Люблю инструментом работать. А жениться - нищих плодить? Да и город - это такой аул, что человек к нему накрепко прирастает! Тесно мне здесь. Скучно. Там разных людей увидишь. Есть среди нас рабочие, которые читают, так те рассказывают много интересного. Вечером в саду музыка. Бедных, правда, туда не пускают, там богатые да офицеры с женами своими прогуливаются. Но музыка и до нас доходит... И хоть не легкая у нас жизнь, но тут и вовсе погибель. Раз в год заезжего человека увидите, а то все одни и те же лица, одни разговоры.

— Ну как знаешь, - сказал Калой. - А я здесь как рыба в воде! Скучать работа не дает. На горы гляну - глаз отдыхает. И отец завещал: живи и добивайся счастья на своей земле! А уж он, наверно, хлебнул от чужих мест! Даже умирая, завещал, чтобы я не уходил отсюда! Я — Эги. И род свой буду держать здесь. Чтоб гнездо моих предков не поросло бурьяном!

— Может, ты прав, - согласился Виты. - Но кто к чему привык!.. Дали подала шу с горячим мясом и поставила перед друзьями-братьями.


2


Прошла свадьба Калоя и примирение его с родственниками Дали. Печальный Виты, побывав на могиле матери, снова уехал в город. И жизнь в Эги-ауле успокоилась и потекла, как ручей, вернувшийся после дождя в старые берега.

— Я и не знал, что можно жить без лампы, без теплого очага, без солнца днем, без луны ночью! — сказал однажды Калой, лежа на своей медвежьей шкуре и любуясь Дали, которая ходила по комнате.

В недоумении она остановилась, посмотрела на него.

— А как это можно?

— Очень просто, - ответил Калой, - все это - ты! Он улыбнулся.

Дали подошла к нему, стиснула рукой его губы и, с опаской оглянувшись, сказала:

— Молчи! Молчи, а то услышат... Они... и все напортят!..

— Ха-ха! - рассмеялся Калой - Я тоже не дурак! Посмотри... — И он показал ей на свой кинжал, который был неправильно вложен в ножны — рукояткой в обратную сторону.

— Теперь «они» ничего не могут!

Любовь Калоя и Дали росла. Их душевная теплота согревала и Орци. Дали, оказывала мальчику уважение, как взрослому. В ответ Орци готов был сделать для нее все, что она пожелает.

В башне Калоя поселилось тепло.

И снова все вместе принялись они за восстановление своей земли. Втроем куда лучше было работать!

Они подсчитали, и выходило: если трудиться всю зиму до пахоты, клин земли Турса снова оживет. И они работали от зари до зари. Только Дали в полдень уходила готовить, а потом опять возвращалась к своим мужчинам. Жизнь на воздухе, на ветру спалила их кожу, сделала черными. Но Дали казалась братьям еще красивее.

— Хорошая была Зору, — сказал Орци, когда однажды они с Калоем отдыхали после завтрака, - но до нашей ей далеко!

Калой промолчал. Это признание брата, еще ребенка, было очень важно для него. Слова Орци окончательно отсекали все прошлое.

Весной Калой и Орци вспахали свою землю. Теперь она была почти такая же, как до наводнения. Глядя на них, старики вспоминали Турса и жалели, что он не нашел в себе силы сделать то, что сделали его дети.

В первую осень после голода Чаборз не стал требовать от должников скотину. Он знал, что многие все равно не смогли бы отдать. Но зато в этом году он заранее оповестил и своих и эги-аульцев, чтоб они вернули весь долг и с приплодом, который могла бы дать взятая у него скотина.

Народ возмутился. Даже сородичи его негодовали. Но Чаборз был неумолим.

От своих он еще принял голова за голову, но эгиаульцам не уступил ни ягненка.

Через неделю после разговора с ними в горы прибыл отряд казаков во главе с урядником и стал в Эги-аул на постой.

На каждый двор пришлось по два-три человека. Их надо было поить, кормить. Они ложились, где хотели, когда хотели, не считаясь с нуждами хозяев, и вели себя, как победители в завоеванном краю.

Девушки и молодые женщины от их домогательств ушли в другие аулы.

Не считаясь ни с чем, стражники скармливали лошадям ячмень, который горцы с таким трудом добывали на хлеб, шашками рубили головы птице и все пожирали, как саранча.

На третий день Эги-аул согласился на требования Чаборза и отогнал в Гойтемир-Юрт стадо овец и телят.

— Да будет тебе греховным на этом и на том свете наше добро, которое ты бессовестно отнимаешь! - крикнул ему один из стариков Эги.

Но Чаборз только расхохотался.

— Ваши проклятия для меня - что добрые пожелания!

Получив от Чаборза куш, урядник снял постой и, пригрозив горцам в случае чего еще более жесткой расправой, покинул ущелье.

Этот побор старшины тяжелым бременем лег на плечи аула.

О зиме мог не беспокоиться только жрец Эльмурза. В этом году праздники и моления щедро наделили его мясом и лепешками. А других ждала жизнь впроголодь.

И снова пришлось у Калоя собраться его друзьям. Посоветовались. Решили добыть на аул голов десять скотины. Иналук взялся разведать, откуда можно увести. Через несколько дней он сообщил, что скотина есть в имении помещика Серпухова. Сам помещик в нем не живет. Хозяйством занимается управляющий.

Однажды уже перед самыми холодами друзья ушли на вылазку. Ночью лесными тропами им удалось выйти на плоскость, незаметно проехать до усадьбы помещика и скрыться в саду.

Разобрав кирпичную стену сарая, они увели двенадцать коров. Их нельзя было гнать в горы. Встреча с казачьим разъездом была бы неминуемой.

Разбившись на три группы, они погнали скот в Осетию, в Чечню и Кабарду. Благополучно сбыв его, они вернулись домой и на вырученные деньги купили скотину в горах. И снова эгиаульцы были на зиму с мясом.

Угон скота у помещика не прошел бесследно.

Полиция, жандармерия, милиция*, станичная охрана - все было поднято на ноги.

Обыскали чуть не каждое село в горах и на плоскости. Но это не дало никаких результатов. А вскоре выпавший снег окончательно замел следы и сделал бессмысленными попытки что-нибудь обнаружить.

Но кто-то все же сообщил Чаборзу, что в Эги-ауле заготавливали на зиму скот. Он снова явился туда с казаками. Обыскал все башни, осмотрел все шкуры забитых животных и, не найдя ни одной из тех, что были угнаны у помещика, ушел не солоно хлебавши...

Он ломал себе голову над тем, откуда эта голытьба взяла столько денег, чтоб закупить скотину на зарез.

А через некоторое время подосланный им человек принес ему удивительный хабар. Все, кто нуждался в деньгах, чтоб купить скотину, обращались к Калою. Доносчику говорили, будто Калой получил несметное богатство от родителей, через старика, который много лет тому назад приходил к нему из Турции.

«Сказки!» - решил про себя Чаборз. Но не сказал ничего.

Как-то уже весной, когда тропы освободились от гололеда и в логах запахло подснежниками, к Калою на рассвете прибежал гойтемировский парень Галушка. Он и его родственник Долтак не могли забыть, что Калой спас их семьи во время голода. И при удобном случае они всегда были готовы оказать ему услугу.

Калой позвал парня в дом. Но тот отказался. Он зашел за башню, заикаясь, начал рассказывать. Калой с трудом понимал его.

- В-в-вчера к нам п-п-приехал Ч-чаборз... — Бедняга очень страдал от того, что заикался.

Калой слушал его внимательно и понял, что Чаборз приехал не один. С ним какое-то начальство, стража, и они говорят о деньгах, которые Калой роздал односельчанам прошлой осенью. Все они собираются ехать сюда...

Поблагодарив Галушку, Калой отпустил его, а сам сел на камень возле башни и задумался.

Подошла Дали. Она поняла, что мужу принесли недобрую весть. Было холодно. Укутавшись в шаль, Дали стояла, прислонившись к башне, и ждала: Калой не любил, когда ему мешали думать.

- Чаборз собирается к нам, — наконец сказал он. - И, кажется, не один.

- А что ему надо?

- Все хочет дознаться, какие деньги я раздавал! А в общем-то старая история. Продолжает козни своего отца. Хочет один хозяйничать в горах, чтобы все перед ним зад по земле волочили... Только раньше, чем это случится... — Он не договорил, встал и направился в дом.

Дали пошла за ним. Подала еду. Дома никого не было. Орци уехал на пастбище, и Калой посадил Дали с собой. Когда они оставались одни, он бывал ласков с ней и не скрывал, что любит ее.

- Боюсь я этого Чаборза... И особенно когда он с солдатами. По-хорошему они еще ни разу не приезжали сюда... - в раздумье сказала Дали, и видно было, что кусок хлеба не лезет ей в горло. - Что они могут сделать?

- Ничего, — ответил Калой. — Если на то пойдет, я их не выпушу отсюда живыми!

- Побережет нас Бог! Они же не простят нам!

- Только что это... Вечно приходится бояться за старых да малых! Но ты не бойся. Ничего не будет. Позавтракаем - сходи к Иналуку. Скажи, чтоб коней держали в седлах. Он поймет.

Солнце уже было высоко, когда Дали, вернувшись от Иналука, увидела из башни конный отряд. Впереди ехал офицер, рядом с ним — Чаборз. За ними человек десять казаков. Она предупредила Калоя, который возился во дворе с сохой. Засунув берданку и подсумок с патронами под копну сена и положив в карман револьвер, Калой спокойно продолжал крепить сошник.

Башня Калоя стояла на краю аула, и подъехать к ней можно было по широкой тропе, уходившей к перевалу Трех Обелисков.

Оставив казаков на тропе, офицер в сопровождении Чаборза и переводчика подъехал к башне.

- К весне готовишься? - спросил он Калоя.

- С приездом! — ответил Калой. - Слезайте. Заходите, будете гостями!

- Благодарю за приглашение! - ответил офицер. - Нам некогда. Хочу через Джарах спуститься. Но решил проведать тебя. Говорят, ты всю зиму целое село кормил! Богач! А возишься с сохой! Как же это так?

- Понять это просто, - ответил Калой очень спокойно. - Я людям не свое, а чужое раздавал. А для себя, если я сам не поработаю, то взять негде будет!

- Это как же понять — «чужое»? - офицер, явно не доверяя его словам, с любопытством смотрел на Калоя. Держался офицер в седле браво и был еще очень молод. Круто закрученные черные усы придавали его лицу выражение нагловатой смелости.

- Мне отец из Турции прислал туманы. Но я их не зарабатывал. Значит, они не мои. И я отдал их селу...

- Интересно! - протянул начальник. - А может, ты врешь?

- Может быть, и вру, - согласился Калой. - Только что из того, если я и вру? Другого же я не скажу, пока не найдется человек, который докажет, что я раздавал его деньги.

Офицер вопросительно посмотрел на Чаборза.

- А что на это старшина скажет?

Чаборз не ожидал вопроса, закашлялся, но потом, спохватившись, заносчиво воскликнул:

- В голод он угнал мое стадо и роздал его народу, как хозяин! Может быть, и деньги добыл таким же путем?

Калой тяжелым взглядом посмотрел на Чаборза. Злость вскипала в нем.

- Не я, а народ взял твою скотину, когда голод стал валить с ног... А ты хотел бы, чтоб все подохли. Лишь бы ты жил, любуясь своими коровами!

- Так что ж, по-твоему, если у тебя нет, то надо грабить? — взорвался офицер. - Разбойник!

Уже поняв характер Калоя, переводчик замешкался. Но Калой ждал. Он смотрел ему в глаза, желая точнее узнать, о чем горланит эта пестрая сойка.

И переводчик точно перевел слова офицера.

- Скажи ему, что Чаборза не ограбили. Целый аул не может быть грабителем! Скажи ему, что Чаборза не ограбили, потому что не скрывали, что взяли у него. Его не ограбили еще и потому, что обещали вернуть скотину, и вернули. Вернули все. Он не только с коров, с бычков посчитал приплод и содрал его с нас. Шкуру содрал с людей! Разорил вторично! В эту зиму уже не по Божьей воле, а по его воле народ бедствовал! Скажи, что я не разбойник, а пахарь. Но чтоб не оказалось так, что такой начальник говорит неправду, я готов оправдать слово, которым он меня назвал. Только для этого мне надо, чтоб он сказал, где он живет...

- Не болтай лишнего! - строго сказал Калою переводчик. — Знаешь, что он тебе сделает?

- Ты меня не учи! Ты за их деньги брешешь и вправо и влево. Переводи! А то, кому что будет, - это я знаю...

Обозленный переводчик, а с ним и Чаборз стали наперебой пояснять начальнику все, что сказал Калой. Тот взбесился.

- Казаков! — крикнул он.

Чаборз взмахнул рукой, и отряд тотчас подскакал к башне. Но вокруг приезжих уже собрался почти весь аул. Люди с тревогой слушали эту перебранку. Дали, следившая из глубины двора за Калоем, увидев казаков, с воплем кинулась к мужу. И, споткнувшись о колоду, упала. К ней подбежали соседки, подняли, отнесли в дом.

- Кто посмеет шагнуть во двор, - сказал Калой, - пусть считает себя покойником!

Не поняв этих слов, офицер направил было на него лошадь, а казаки вскинули карабины, но переводчик удержал офицера, а двор Калоя до отказа наполнился народом.

- Чаборз! Ты занимаешься не тем, чем нужно! - закричал Иналук. И, обратившись к переводчику, сказал: - Переведи начальнику, пусть он уезжает. Мы никого не трогали. А если он, как и Чаборз, жалеет, что мы не сдохли с голоду, так мы не побоимся умереть сейчас в борьбе с вами, но Калоя тронуть не дадим! Чего вы хотите? Что вам от него надо? Чаборз клевещет на него, потому что боится. Они со своим отцом погубили отца Калоя, мать и дядю его с женой! Русский офицер не знает этого и пусть не лезет в наши дела! Скажи!

Толпа негодующе шумела.

Переводчик поняв, чем может кончиться вся эта заваруха, быстро переводил речь Иналука, стараясь охладить пыл своего господина. Да тот, видно, и сам понял, что здесь можно хватить беды, и готов был ретироваться.

Пригрозив Калою посчитаться с ним за наглость и посулив прислать отряд на постой, он удалился. Горцы с ненавистью смотрели им вслед.

В полдень, когда отряд выехал в низину реки Арам-хи, Чаборз повернул обратно. Он получил от начальника срочное задание: подать на Калоя рапорт и установить за ним негласную слежку для того, чтобы при первом подходящем случае арестовать его и выслать в Сибирь как смутьяна, имеющего непомерное влияние в горах.

Размышляя об этом, Чаборз ехал, бросив поводья.

Тропинка то поднималась вверх и шла по-над пропастью, то сползала к реке и вилась меж кустов дикой розы. Настроение у Чаборза было скверное. Должность старшины приносила ему много хлопот, ставила в зависимость от начальства, заставляла следить за людьми, писать доносы. А это рано или поздно могло кончиться плохо. Он знал, что ингуши не считались с тем, что человека арестовывала власть. Не дай Бог, умрет такой в тюрьме или в Сибири, родственники погибшего тут же объявят кровную месть доносчику или тому, по чьей вине погибший был арестован! Вот и с Калоем может случиться так. Да черт с ним! Чаборз готов заплатить Эги двенадцатью коровами, лишь бы убрать наглеца, который с самого детства стоит на его пути! Он вспомнил игры, в которых Калой побеждал его, драку на поле, подозрения по поводу странной смерти Гойтемира, раздачу стада, изгнание родителей Зору... Он даже стал ревновать жену... И это наполнило его ядом еще большей ненависти. «Но откуда, откуда у Калоя такие огромные деньги? - с жадностью думал Чаборз, снова возвращаясь в мыслях к событиям этого дня. - Конечно, он грабит, - решил старшина. - И на этом рано или поздно я его, негодяя, поймаю! Двух старшин в горах не будет!..»

Тропинка вступила в лес и пошла ровно, огибая склон горы, густо поросшей стройной молодой сосной.

За одним из поворотов широко расставленные глаза Чаборза уставились в одну точку. Его тело пронзил смертельный холод ужаса. Он перестал дышать, оцепенел, не в силах взять повода...

Лошадь остановилась, уткнувшись грудью в дерево, перегородившее тропу. Мгновение казалось Чаборзу вечностью, а черная точка направленного ему в лицо ствола револьвера со взведенным курком - немигающим глазом смерти... «Вот... Вот сейчас конец...» - Мелькнула мысль. Но Калой не стрелял. Он приблизился к Чаборзу, вынул из его кобуры револьвер и продолжал смотреть на него в упор. Страх в душе старшины уступил место тупому безразличию. Он ощутил во всем теле вялость, на лбу капли пота.

- Что ты смотришь? - сказал он голосом, который ему самому показался чужим и далеким.

- Любуюсь. Сейчас ты перестанешь быть... - донеслось до его слуха.

- Почему? — выдавил из себя Чаборз.

- Ты убийца...

- Чей убийца?

- Моего ребенка...

У Чаборза мелькнула страшная мысль: «Сумасшедший... О чем говорить с безумным? Случайное, бессмысленное движение его пальца - и конец...» И все-таки в оставшееся до смерти мгновение он решил хоть чудом предотвратить ее.

- Калой, я не убивал твоего ребенка! Ты ошибся! - сказал он как можно спокойнее. - Да у тебя, кажется, и нет еще детей... - Самообладание медленно возвращалось к нему. — Отведи револьвер в сторону... Ты нечаянно можешь выстрелить...

- Нечаянного выстрела не будет. Я ждал... тебя... Ты привел ко мне казаков. Ты напугал женщину. Она упала, и ты убил в ней дитя.... На тебе кровь...

Нет, Калой не был сумасшедшим. Теперь все ясно. Чаборз понял все. Теперь можно было говорить, спасать себя, оправдываться, доказывать. Какое счастье! Здоровый человек мог выслушать его... Только не медлить! Надо обезоружить в нем ярость отца...

Чаборз в знак смирения слез с коня.

- Если это правда, я виноват. Хотя никто не мог знать, что она ждет ребенка, и я не приводил к тебе отряда. Есть и помимо меня люди, которые доказывают начальству... Но сегодня так получилось... Что бы я ни говорил - я виноват... И я готов искупить вину... Убийство без намерения - нечаянное убийство... За это не берут кровь. Не лишают человека жизни... Ведь ты не раб, ты эзди*, ты знаешь законы гор... - Чаборз лихорадочно вспоминал, на чем люди мирятся в подобных случаях. - Хочешь, я отдам тебе сына?.. - Нет, так я готов признать любой суд адата!.. Что мне говорить? Виноват...

Чаборз в смятении не заметил, что огонь в глазах Калоя уменьшился... Испуг, податливость, смирение врага разоружили его. Правда, еще не настолько, чтоб он простил Чаборза совсем.

- Чаборз, - сказал он, глядя в упор в его большое, смертельно бледное лицо. - Здесь тебе никто не может помочь, и ты крутишься, как лиса под беркутом! Твой отец тоже думал, что мир у него за пазухой, что люди созданы им... Чем кончил он, известно. Ты хуже него. И ты всего лишь из мяса, а не из железа. Тебя уничтожить ничего не стоит... Но есть условие, за которое я, ради детей твоих и ради твоей жены, могу продать тебе твою жизнь. - Калой выжидающе замолчал.

- Я слушаю, - как можно смиреннее откликнулся Чаборз.

- Прежде чем я вернусь в дом, ты пришлешь мне за загубленного ребенка все, что положено, и еще вот этого коня с седлом. Если пришлют на наш аул постой, ты заберешь его в свой аул... Если будут присылать за мной казаков, ты будешь заранее извещать меня об этом... Покупаешь за все это свою жизнь?

- Покупаю! - согласился Чаборз, все еще с недоверием поглядывая на ствол револьвера, направленный, как ему казалось теперь, прямо в сердце.

Калой опустил револьвер.

- Ты легко соглашаешься. Но нелегко будет тебе, если ты нарушишь этот уговор. Со мной присягнуло семь человек... За обман - пощады не жди, даже если не станет меня! Торопись!

Чаборз вскочил на коня и, не оглядываясь, помчался домой. Когда некоторое время спустя он пришел в себя, нестерпимое чувство досады охватило его. Он впервые узнал настоящую цену себе. И цена эта оказалась такой низкой, что стыдно было признаться.

«Я должен вернуться, отнять оружие, отказаться от всех обещаний или умереть! Иначе я не мужчина! Позор! Позор!..»

Но, думая так, он ни разу не натянул повод, чтоб повернуть коня, а, наоборот, гнал его вперед и ловил себя на том, что, куда бы он ни смотрел, перед ним все еще стоит дуло калоевского револьвера и по-волчьи горящие его глаза.

Уже перед самым Гойтемир-Юртом Чаборз заметил: из-под нагрудника лошади на землю валятся хлопья желтой пены.

Он слез, протер коня жгутом из травы и повел в поводу, чтобы дать хоть немного отдышаться.

Во дворе Чаборза встретили сородичи. Они поднялись, приветствовали его. Но он сразу заметил, что они чем-то взволнованы.

Бросив на руки подбежавшего парнишки повод и плеть, Чаборз пошел в башню и пригласил всех за собой.

Два седобородых старика забрались с ногами на нары. А все другие остались стоять. В комнате воцарилось тревожное молчание.

- Что с вами? Кто-нибудь умер у нас? - будто ничего не зная, обратился к ним Чаборз.

И тогда один из стариков рассказал, что после ухода отряда из Эги-аула, во главе которого был он, Эги известили их о том, что из-за него у жены Калоя погиб ребенок...

- Вы уверены, что это так? - спросил Чаборз.

Старики сказали: женщины из гойтемировского рода, что замужем за эгиаульцами, подтвердили все. Честно. Чаборз задумался.

- Ну и что они хотят? - спросил он.

- Да они ничего... известили и все... Теперь дело за нами. Примем на себя - придется платить. Нет - так надо будет выставить причину отказа... - проскрипел другой старик, почесывая подбородок.

- Видимо, за какие-то наши грехи Бог выдумал этих Эги и поселил рядом с нами! - воскликнул Чаборз, поводя страшными глазами. - То им земля поперек горла, то скотина, теперь рожать не в срок начали! Что угодно придумают, лишь бы содрать с нас!

- Действительно! Кто напугал Дали? Не Чаборз же, а казаки! - воскликнул один из молодых.

- Это не наша вина! - поддержал его другой.

- Отказаться! Отказаться надо! - зашумели остальные.

- А вы что скажете? - обратился Чаборз к пожилым. Те сосредоточенно молчали, а потом старик с голосом, как немазаная телега, снова заскрипел:

- Можно и отказаться. Только не отстанут они. У каждого рода бывает такое время, когда с ним другие не считаются. А бывает и такое, когда считаются. Это зависит от того, какие сыновья у этого рода вырастут. Сейчас у Эги подросли люди, мир с которыми лучше, чем вражда... Чтоб совершить беду, ума немного надо! Грубости и глупости достаточно! А у Эги есть теперь и такие люди. Есть. Не из боязни я, а так, ради спокойствия, посоветовал бы откупиться от них... Как-никак Чаборз был там... Махнул рукой казакам, чтоб те подъехали... Дело ведь было на глазах у всего мира... Вот если б не махнул... А то ведь махнул... видели... Тут уже не только начальника вина, но и наша... Ты не обижайся! Мне думается, сколько ни гадай, если сядут люди, чтобы рассудить, придется нам тянуть...

- Тогда так: у людей спрашивать я не собираюсь. На судилище с Эги не сяду. Лучше вас мне советчиков не нужно. Говорят, больной, которому не суждено поправиться, пусть не доживет до рассвета! Долтак! Сходи в стадо, отбей шесть скотин, садись на мою лошадь, отгони их во двор Калоя и оставь там вместе с лошадью и седлом.

- Ну и подвалило им! — крикнул кто-то.

- Еще неизвестно, что бы у него там родилось, а такое богатство огреб!

- Мир с соседями - это и есть богатство! - загудели другие родственники Чаборза. Но в душе и те, что возражали против уплаты, тоже были довольны. Потому что, когда между родами возникает вражда, беда другой раз приходит к тому, который меньше всего повинен в этом.

Долтак исполнил поручение Чаборза.

Наутро лошадь с седлом была возвращена назад. Человек из Эги-аула, пригнавший ее, сообщил, что старики рода Эги решили: неприкосновенность двора Калоя Чаборз не нарушил, личной обиды не наносил, и поэтому коня они возвращают ради справедливости.

Эта честность очень польстила гойтемировцам, а Чаборз, хоть и не подал виду, но был обрадован больше всех. Коня, которого потребовал от него Калой, он считал лучшим из своего табуна.

Через день Чаборз возвращался домой. Он имел много времени, чтоб наедине подумать о том, что произошло. Погода была изменчивая. Над горами проносились облака, то разрываясь и пропуская солнце, то снова сгущаясь, и тогда казалось: на дне ущелья наступают сумерки. Дул резкий ветер. Чаборз, укутавшись в бурку, ехал шагом, не торопясь. В этот ненастный день ему было тепло и даже весело.

«А чему я радуюсь? - подумал он и сам же себе ответил: — Ведь скотина Калой мог в бешенстве убить меня. Но этого не случилось... Разве это не радость? Мои родственники поняли мое согласие на примирение как благородство... Калой лишился первенца. Может быть, даже наследника... И это радость! Он уверен, что я теперь для него безвреден, и перестанет таиться. Значит, уснет его осторожность, и тогда, оставаясь в стороне, можно будет помочь власти накрыть его, расквитаться с ним!» О! В этом у Чаборза не было колебаний! А о позорной встрече с Калоем никто не знает, кроме самого Калоя. Так черт с ним! Было бы глупо лишаться из-за этого жизни! Ему-то что терять? Голую башню! А у Чаборза богатство, земли, скот, мельница, братья-купцы, должность почетная, два сына, жена красивее всех! Нет, жизнь у Чаборза не такая уж скверная, чтобы ею рисковать из-за самолюбия! И он сделал вывод, от которого у него на душе стало совсем хорошо. «Слава Аллаху, - сказал он себе, - что я испугался и не наделал глупостей! А то выли бы по мне сейчас женщины и лежал бы я в холодной земле, не видя этого света!» И как бы для того, чтоб подтвердить его мысли, облака разорвались и яркое солнце золотыми бликами легло на тропу, на веселые волны Ассы.

Когда он приехал, во дворе его встретили малыши. Зору стояла в дверях и любовалась ими. И Чаборз удивительно ясно услышал голос врага: «Я, ради детей твоих и ради твоей жены, могу продать тебе твою жизнь...»

«Ради детей? Нет, не ради них, а ради нее продал он мне мою жизнь!.. А я купил свой позор, как покупают корову...» - подумал он, с глубокой неприязнью взглянув на Зору, словно она была виновата. Как всегда, она приняла от него бурку, плеть, отвела коня под навес, сняла седло. Постепенно ее спокойствие передалось и ему. «Что человек не знает, то для него не существует вовсе», - сказал себе Чаборз, и успокоившись, вошел в дом.

Вечером, после ужина, он рассказал жене, что с ним приключилось в горах. Рассказал все так, как было, умолчав лишь о том, что он наговорил начальнику на Калоя, и переврав разговор, который произошел между ним и Калоем в лесу.

- Калой был убит потерей ребенка и подозрением начальника. На обратном пути он встретил меня и просил помочь ему. Я подумал: все-таки это ваш бывший сосед, человек, обиженный судьбой, и я решил сделать что-нибудь для него. Я научил его направить ко мне людей с известием, что из-за моего приезда к ним Дали испугалась и сбросила... Он так и сделал. И я тут же велел послать ему шесть коров... Пусть поживет... Ведь что там ни говори, а отец мой был не совсем справедлив к его родителям...

- Как хорошо ты сделал, - сказала Зору, от радости даже не заподозрив Чаборза во лжи. - Бог-Аллах примет это в жертву за твоего отца!

В эту ночь Чаборз почувствовал, что жена, кажется, впервые приняла его ласки. Обрадовался. Но когда подумал о том, что мягкость Зору, конечно, всего лишь награда за доброту к Калою, ненависть к этому человеку снова опалила его душу.

Всю ночь пролежал он с открытыми глазами. Спади дети, и он слышал их ровное дыхание. Тихо, словно притаившись, спала Зору. А перед ним вставала картина встречи с Калоем, возникали обрывки их разговора. Потом Чаборз начал припоминать, что Калой говорил про его отца, про смерть его... И он подумал, что Калой знает причину смерти Гойтемира. А может быть, даже причастен к ней?..

Чаборз потерял покой. «Еще и за отца я должен убрать его!» - решил он. И только после этого наконец успокоился и ненадолго уснул.


3


Так со своими радостями и печалями проходила у горцев жизнь. У одних радостей было меньше, печалей больше. У других - наоборот. Но счастливых было немного.

Вражда свила прочное гнездо между людьми, которым от века суждено было жить бок о бок.

Наделенные чужими землями казаки зорко следили за тем, чтоб ни один ингуш не появлялся в их лесу, не проехал станицей, не прошелся по тому полю, которое еще недавно принадлежало его отцам. Хевсуры, забравшиеся в поднебесье на складки горных вершин, цеплялись за каждую скалу, на которой мог прорасти хоть клочок зеленой травы, готовы были пролить за нее кровь. И ингуши, отбиваясь от одних, при случае мстили другим, живя на родной земле, как в осажденном краю.

Но не было мира у них и между собой. Давили богатые бедных, сильные слабых.

Кинжал и ружье не покидали мужчину от зари до зари, от рождения до смерти. И горец привыкал к ним, как к самому себе.

Калой стал зрелым мужчиной. Давно женили Орци на девушке, родителям которой вскоре удалось перебраться на плоскость, в зеленый Долака-Юрт.

Все у братьев было, как в прежние годы: мир и дружба в семье, скромный хлеб, добытый тяжким трудом. Только не было детей. И это омрачало их жизнь. Разве можно назвать настоящим тот дом, где не раздаются детские голоса, где кто-то не тянет мать за юбку или не просит отца посадить в седло? Обидно. Но после первой болезни Дали никак не могла доносить свой плод до конца. А Орци с женой не сумели сохранить двух своих малышей от болезней желудка. Много умирало детей в ту пору. Знахарство и заговоры перешли от жрецов к муллам, которых хватало теперь на каждый хутор. Но их амулеты помогали плохо. А другой помощи народ не имел. И старики говорили, что в прежние времена знающие люди умели лечить! Припоминали случаи, когда они помогали больным, и забывали о тех, когда несчастные умирали, несмотря на старания жрецов и мольбы ко всем богам.

Дали и Гота - жена Орци - не раз ходили в аул Кек, где стоял каменный столб Кобыл-кера. Говорили, их матерям удавалось выпрашивать здесь детей. Но, видно, древние боги обиделись на новых людей, изменивших им, или эти невестки не умели просить, как надо, только им ничего не помогало.

Чем старше становился Калой, тем чаще он думал о жизни. Думал о правде и неправде ее. Порой в нем все начинало кипеть против зла. И, не зная, как победить его, он говорил себе, что все на земле от Аллаха и надо больше думать не о жизни здесь, а о вечности, в которую должна перейти душа. Но как ни старался он долгими молитвами отвлечь себя от земли и устремить свой взор к небесам, научиться безропотно переносить невзгоды, не замечать корысти и лжи, это не удавалось ему.

С годами он стал чаще бывать в плоскостных аулах, видеть жизнь людей, слышать ропот и бессильное барахтанье одних и сытое благодушие других. И сильная натура человека-борца восставала в нем и требовала действия. Но на вопрос, что делать, он не находил ответа.

Что он мог сделать с тем, что лучшие земли ингушей царь отнял силой оружия и наделил ими своих подручных?

Против царя много лет воевал сам имам и был побежден. В памяти Калоя вставали рассказы стариков о том, как однажды народ поднял бунт и в крепости Назрань были повешены посланцы горцев-крестьян, которые пришли, чтобы поговорить с властью о своей доле.

Чего мог добиться один человек? Или даже целый народ? Жестокой расправы?

Но у Калоя были зоркие глаза. Он видел не только это. Он видел людей из своего народа, которые щеголяли в погонах и тоже получали в награду за верную службу царю землю. Прапорщиком стал Андарко. В городе на базаре открыл мясную лавку Чаборз. По обе стороны улицы в поселке Назрань, как грибы после дождя, вырастали бакалейные лавки, мануфактурные магазины, лабазы, ювелирные мастерские, шапочные и сапожные дела. И всюду за прилавком стояли солидные ингуши, руки которых уже не знали мозолей.

Они ловко обирали своих, пользуясь их темнотой и забитостью. И каждый из них был неприкосновенен, потому что за ним стояла не только власть, но и его род. Даже беднейшие люди из тайпа такого человека по адату должны были держать его сторону и защищать от всех. Что же тут мог поделать Калой! Он сумел когда-то, рискуя жизнью, спасти свой аул от голодной смерти. Он мог поделиться с соседом последней коркой чурека, мог по-мужски поговорить со старшиной и припугнуть его. Но этого было так мало по сравнению с тем, какие беды и лишения претерпевал народ. Калой страдал от того, что видел. Страдал от своего бессилия.

А Орци или по молодости, или по складу характера был иным. Он был такой же отзывчивый к людям, как и Калой. Но он никогда не мучил себя тем, что окружавший мир устроен иначе, чем ему бы хотелось. Он знал, что ему под силу, и трудился легко и весело, не задаваясь целью изменить что-нибудь. Жизнь он принимал такой, какой она сложилась до него.

Но когда ему приходилось слушать Калоя, он соглашался с ним, говорил, что он прав. Только Орци не мог понять, зачем утруждать голову, бередить сердце такими мыслями, от которых человеку не могло быть ничего иного, кроме душевной боли.

Наверно, братья так бы и прожили свой век, не видя выхода из нужды, не ведая иного пути, чем тот, начало которого терялось где-то во тьме веков, если б родились они раньше, а не в тот век, когда над Россией занималась заря и когда первые порывы могучего, свежего ветра нарождавшейся грозы потрясали до самых основ одряхлевшие устои жизни.

Как-то поздней осенью в горы приехал Виты. Он по-прежнему оставался бобылем, и это многим не давало покоя. Над ним трунили, предлагали красавиц невест. Особенно волновались женщины. Им было не по себе оттого, что ходит по земле живой мужчина без пары, когда чуть не в каждом доме есть женщина, которая давно ждет его и никак не может дождаться.

Но Виты привык к их вечным уговорам, и они его не трогали. В молодые годы он не женился, потому что не знал, как прокормить себя самого. А теперь - старую брать не хотелось, а молодая, наверно, не захотела б его. И он научился переводить разговор на другую тему, чтоб не обижать друзей и не давать в обиду себя.

В этот приезд, когда Виты пришел к Калою, в доме оказались только женщины да забежавшая к ним Матас. Братья были в лесу.

Женщины встретили Виты как близкого человека и очень обрадовались ему, потому что он всегда много интересного рассказывал им о том, как живут люди в городе и что нового на свете. Матас вскоре собралась уходить. Но ее не отпустили. И хозяйки, пользуясь случаем, что мужей нет, засыпали Виты вопросами и в конце концов снова направили разговор в ту сторону, которую он больше всего не любил: о семье, о женитьбе.

Братья вернулись поздно. Виты засватал Матас - вот первое, что узнали они, не успев еще даже войти во двор.

Калой и Орци решили, что над ними шутят. И поверили только тогда, когда признался сам Виты.

- Это все из-за вас! - говорил он братьям. - Целый день пропадали где-то, а я остался тут один против троих! Разве устоишь! Только я теперь ничего не знаю. Жениться, пожалуй, можно, но без всяких этих, наших дел! А если со сватовством да с причудами, я убегу!..

И видно было, что он говорил не в шутку!

- Да разве можно! - возмутилась Дали. — «Убегу!..» Ты же мужчина!

- Нас осрамить, опозорить и обидеть Матас? - поддержала его Гота. Калой понял, что женщины наконец добили Виты и вынудили его

согласиться на брак. Но он видел и другое. Если не вмешаться, ничего из этого дела не получится и Виты действительно убежит, не посчитается ни с чем. Ведь он отвык от многих обычаев, и многое в их горской жизни ему уже стало чужим. Калой любил Виты. Он сразу понял и оценил то4 что случай помог его другу найти такого человека, которого ему надо было встретить еще много лет назад.

Матас осталась старой девой. Все знали это, и никто не мог сказать почему. Она была очень веселой, милой девушкой, хорошо танцевала, славилась рукоделием, шила черкески, башлыки, была хорошей хозяйкой. Но как-то так прошло ее время, повыходили замуж ее одногодки, потом стали обходить младшие подружки, и осталась она на многие годы тамадой девушек на всех вечеринках и свадьбах родного аула, пока не пришел тот возраст, когда и в этой роли уже стало неприлично показываться на люди. И тогда села, как говорили, Матас у себя в доме навсегда.

И вдруг эта встреча с Виты, с человеком, которого она знала с детства, имя которого не было запятнано ничем. Он честно ел свой хлеб и имел такие же мозолистые руки, как и любой горец Эги-аула, ходивший за сохой.

Сначала, как всегда, с ним шутили. Потом шутки перешли в серьезный разговор, и Дали предложила Виты жениться на Матас. Он растерялся, но сказал, что согласен, если она не возражает. Матас смутилась еще больше. Решиться или нет? Но колебание ее было недолгим: обида на несправедливость судьбы, желание иметь семью - все это так было выстрадано ею, что она, рискуя подвергнуться осуждению родных, против обычая, тут же дала Виты согласие и убежала домой. А Виты, не допускавший мысли, что все это кончится так, был готов пойти на попятную, лишь бы не попасть в нелегкое положение ингушского жениха.

Обо всем этом Калой узнал из шуток Дали и Готы, которых очень забавляло смущение Виты.

- Ну, хватит вам! - с деланной строгостью прикрикнул он на женщин. - Значит, ты в самом деле решил взять Матас? - обратился он к Виты.

- Да... Но если...

- Нет, Виты, я тебя не спрашиваю про «если», - перебил его Калой. - Если все будет сделано так, как надо, без твоего участия, ты согласен взять Матас?

- Конечно, согласен! - ответил Виты, с застенчивой улыбкой посмотрев на окружающих и ожидая новых шуток. Но никто уже не смеялся.

- Тогда так, - деловито сказал Калой, поднимаясь, - сколько дней ты можешь побыть у нас?

- Два... Три... - неуверенно ответил Виты. - Но вы поймите, я не ожидал этого... Я ничего не захватил... У меня дома есть кое-какие сбережения... Я хотел купить себе хатку... Но раз такое дело, я поеду и...

Но Калой не дал договорить, подошел к другу, взял его за плечо и, с любовью глядя в глаза, суровым голосом сказал:

- Фоди мне была матерью... И ты это нехорошо придумал... Не надо никуда ехать... Отдыхай. Побудь с этими бездельницами. И положись на нас, — он кинул взгляд на Орци, — мы знаем свое дело!

Оставив дома окончательно растроганного Виты, братья ушли к родственникам Матас.

Никто в этом ауле не мог отказать Калою, когда он о чем-нибудь просил. Так было и на этот раз.

В полночь Калой вернулся. А в башне, где жила Матас, старики, согласившись выдать ее, ели зарезанного на сватовстве барана.

Всю ночь родные собирали невесту.

Всю ночь в башне Калоя трудились над огнем Дали, Гота и ближайшие соседки. Мужчины, разделав бычка, пекли на углях печень, жарили почки. Шутки, смех не умолкали.

Утром весь аул пришел на свадьбу Виты. Ее сыграли во дворе Калоя. Веселье длилось до позднего вечера. А когда все разошлись и в доме остались только братья с женами, Иналук с Пантой и Виты с Матас, Калой, приказав завесить окна, заставил всех вместе есть, пить и плясать, в том числе и невесту.

На рассвете, измученные весельем, они легли, чтоб немного отдохнуть. Через некоторое время Калой, как бы отвечая кому-то, сказал:

- Все же есть счастье на земле! Только неодинаково оно людям дается... Хорошо, чтоб всем да помногу было!

- А может, тогда люди и не знали бы, что такое счастье? - неожиданно раздался с женской половины голос Матас.

Все задумались. «Кто же прав?» Но, поразмыслив над непростыми словами этой девушки, много и мучительно мечтавшей о счастье, Калой сказал:

- Нет, Матас, голодный, конечно, знает цену хлебу. Но богатый, у которого много разной еды, тоже не теряет вкуса!

Через день Виты возвращался в город. Калой поднял всех чуть свет, и когда аул проснулся, они были уже далеко. Вместе с Виты и Матас в город шли Калой и Дали. Быстрый и конь Орци несли вьюки с вещами молодоженов, продуктами, которые Дали прихватила с собой для того, чтобы угостить друзей Виты, и кое-что для продажи.

После перевала тропа пошла под гору. Идти стало легко, дышать - свободнее. Утренний ветерок едва колыхал воздух, чистый, как струя родниковой воды.

Необозримые леса на склонах гор цвели огненными красками. Только здесь, где человеческий глаз не мог сразу охватить простор долин и глубину ущелий, перед ним открывались щедроты и богатства осени. В воздухе проносились радостные стаи молодых птиц. Травы звенели хором кузнечиков и трепетали крылышками стрекоз.

Остановились. Подтянули ослабевшие ремни на вьюках. Виты восторженными глазами смотрел на чудеса своей родины, от которой он оторвался давно и навсегда. Но любовь к ней согревала душу, и каждый раз, когда он уезжал с гор, он любовался ими, словно видел их в последний раз.

Теперь он испытывал к ним и чувство особой благодарности. Они снова одарили его чем могли. С ним уходила в неведомую ей жизнь их дочь, его землячка, его осеннее счастье - жена...

— Калой, — сказал в порыве благодарности Виты. — Ты знаешь, я не живу здесь и, наверно, никогда не буду жить. Я привык к другой жизни, к новым друзьям, к шуму города, к другой работе, к людям. Я стал другим» Но я по-прежнему люблю наши горы... И вот, когда я вижу свою башню, клочок родной земли пустыми и ухожу от них, мне кажется, что они зовут... И это тяжело. Возьмите вы с Орци мою башню. Пашите землю, которая вскормила меня... чтобы не пропадала...

Калой остановился.

- Виты, - сказал он, глядя куда-то вдаль. - Ты заговорил о главном. О земле. Многие умерли, не имея клочка ее для могилы. Мне жаль, что ты ушел. Но то, что ты хочешь при жизни отказаться от земли, я не могу слышать! Человек без земли - тля, которая ест чужое! Сегодня у тебя в городе жизнь, а завтра? А что если завтра скажут тебе, как сказали когда-то нашим отцам: уходи! К кому пойдешь, если у тебя не будет здесь ничего? А башня примет. Ее стены слышали первый плач твоего предка, и не известно, чей плач они услышат последним... Но пока ты жив, у тебя должна быть башня и горсть земли. Иначе - ты раб, у которого только руки... Каждую весну я буду оживлять твою землю, переворачивать ее пласты. С женой приедете раз-другой, посеете, пожнете - и будет у вас хлеб. Свой хлеб! И будет рада земля, и будете рады вы... А башня - пусть стоит. И никому не говори этих слов! - Он повернулся и пошел.

Но мысль, которую затронул друг, не покидала его. Уже где-то на выходе из ущелья он снова обернулся к Виты.

- Те, у которых и здесь и на плоскости земли да овцы ходят тысячными отарами, и то ни клочка своей земли не уступают другим. Даже за деньги! А ты так легко готов избавиться от нее? Не хочу обидеть, но если б ты ее своим горбом натаскал, ты бы знал ей цену! - И, в сердцах дернув коня за повод, зашагал дальше.

Некоторое время все шли молча. Потом заговорил Виты.

- Мне понятны твои слова, - сказал он, - но и ты пойми: она мне отболела...

Калой молчал.

- Люди вечно мучаются здесь и мучают землю. Стараются надточать ее. А она не бешмет. Народ прибавляется, а она нет. - Он окинул взглядом горы, словно сверяя с ними свои мысли. - Каждый род топчется вокруг своих камней, вокруг башни, вокруг своей беды... - И, подумав, закончил: — А мы, рабочие - тоже род! Большой! Только другой. Едим то, что дает умение вот этих рук. Живем дружно, не завидуя. Делить нам нечего. Но тоже думаем, как сделать жизнь лучше. Только не в одиночку, а все вместе... для всех. Увидишь моих друзей - узнаешь. Я так понимаю: когда человек прирастает к своей земле, он скорее похож на раба, чем мы.

Калой никогда не спорил, не имея своей твердой мысли. А рассуждения Виты были не обычные. Тут, прежде чем ответить, нужно было крепко поворочать мозгами.

Но одно стало для него ясно: Виты не просто беглец с этих мест, а хозяин какой-то правды, которую он, Калой, пока не понимал.

За поворотом открылось Дарьяльское ущелье и разлившийся мутный Терек. Сбоку в него врывались зеленые прозрачные волны Амархи. Калой остановился, окинул взглядом простор и, указав на слияние рек, полушутя, полусерьезно закричал:

- Вон твоя, а вот наша жизнь!.. Она хоть и не такая глубокая, но зато чище! - И ветер унес назад, в ущелье, его веселый раскатистый смех.

Вечерело, когда они подходили к Владикавказу. Внезапно издали донесся могучий, протяжный вой. Женщины, которые первый раз в жизни шли в город, остановились, оцепенев от страха. Среди бесчисленного множества крыш, утопавших в золотистой листве садов, их поразил гигантский столб, одним концом упиравшийся в самое небо. От него и шли эти страшные звуки.

Охваченные ужасом женщины кинулись друг к другу.

— Сармак!* - закричала Дали, задрожав. - Стойте! Стойте!

А чудовищный вой повторился с новой силой.

Сказки далекого детства о неведомых странах, одноглазых вамполах и кровожадных сармаках, которые в долгие зимние вечера, сидя рядом с матерью у очага или лежа под теплой овчиной, они слушали с замиранием сердца, теперь мгновенно ожили в памяти и приняли угрожающие очертания страшного столба и его голоса. Им казалось, что чудовище движется на них.

Калой и Виты оглянулись. Сначала они не поняли, что привело их жен в такое смятение, что они готовы броситься бежать. А когда догадались, много было смеха.

Виты рассказал женщинам, что это не сармак, а кирпичная труба и рев - это просто гудок завода, который зовет людей на работу.

В город вошли, когда стемнело. У подъездов домов в фонарях зажигались керосиновые лампы. Перекрестки освещались бело-синим пламенем газовых фонарей. Изредка проезжали фаэтоны, на которых сидели люди в пышных нарядах.

Виты и Калою все это было не в новинку. Но жены их удивлялись на каждом шагу.

Виты снимал комнату в просторном дворе, который со всех сторон был окружен ветхими постройками под одной черепичной крышей. В этом приземистом сарае с подслеповатыми окнами жили мелкие служащие, лоточники, рабочие, - словом, все те, кого называли простонародьем. Двор был грязный, с вонючей помойной ямой и мусорниками, из-под которых сбегал на улицу ручей нечистот. Возле каждой квартиры горбились кучи дров. На веревках висело серое тряпье.

Комната у Виты была небольшая. Кровать, пара табуреток, стол - это все, что в ней стояло, если не считать большой русской печки, занимавшей чуть ли не половину помещения. Сняв вьюки и поставив лошадей под навес, Калой и Виты вернулись в дом. Женщины торопились навести порядок, раскладывали привезенные вещи.

Виты стеснялся своего жилья и все время напоминал о том, что он уже облюбовал на окраине маленький домик с отдельным двором, который ему скоро удастся купить.

Наутро Калой и Дали отправились на базар, Виты ушел на работу, а Матас осталась дома. Виты предупредил, что позовет нескольких товарищей, и ей надо приготовиться к встрече.

Когда в конце дня он с вином и сладостями вернулся домой, его еще на улице соседки встретили поздравлениями. Матас успела понравиться всем. И действительно, подойдя к своему крыльцу, Виты сам от удивления остановился. Жилье его так преобразилось, что ему показалось, будто он попал не к себе. Перед домом было подметено, комната снаружи и внутри выбелена. Полы выскоблены. Над прибранной кроватью на стене висел трехцветный узорный войлок. Плита сверкала кастрюлями с готовой едой. Стекла окон и лампы сияли невиданной чистотой.

- Да когда ты все это? - невольно воскликнул Виты.

- Тут и делать-то нечего было... - смутилась Матас. - Вот и сижу сложа руки.

- Как давно ты должна была быть здесь! — негромко воскликнул Виты.

Матас смутилась, вспыхнула оттого, что он так оценил ее простой женский труд. Она даже стала молодой и красивой, словно ей было ровно вполовину меньше лет. Виты положил покупки на стол, подошел к ней. Первый раз в жизни Матас обнял мужчина.

К вечеру вернулись Калой и Дали. Начали собираться и городские друзья Виты с женами. Это были рабочие железнодорожных мастерских, где Виты работал уже много лет, уйдя со свечного завода. Горцы видели: гости одеты по-праздничному. Мужчины скромнее, в куртках, косоворотках. Женщины в цветастых платках, накинутых поверх ярких кофточек, в юбках чуть не до самого пола. Виты тоже был одет по-городскому. Только смуглостью лица да остротой и беспокойством взгляда отличался он от них.

Матас собралась хозяйничать, но соседки решительно отстранили ее от домашних дел и, усадив рядом с Виты, сами стали накрывать на стол. Калоя тоже посадили ближе к красному углу и рядом с ним поставили табурет для Дали. Она заупрямилась, не хотела садиться с мужем. Но он улыбнулся ей, подмигнул.

— Здесь то, что мы с тобой думаем, не будет! Здесь у жизни иная походка! Садись!

И Дали села.

Временами ей хотелось вскочить и отойти в сторону. Но она понимала, что это только привлечет внимание, всполошит гостей, и продолжала сидеть. И было для ингушских женщин в этом так много необычного и в то же время так много приятного, что они с Матас переглядывались, втайне удивлялись своей, как им казалось, наглости и не нарушали необычного для них порядка.

Вечер начали с того, что предложили выпить за новобрачных. Тост говорил один из товарищей Виты. У него было сухое, гладко выбритое лицо, высокий лоб, русый бобрик, усы. Он работал токарем, был человеком грамотным и понимал жизнь. Все его величали по имени и отчеству - Ильей Ивановичем, хотя он и не был старше других.

- Любим мы нашего Виты...

- Витю! - поправила его жена, голубоглазая блондинка.

- Любим мы нашего Виты, - не приняв замечания, продолжал Илья Иванович, - за то, что он умеет быть другом, товарищем, за его человечность и простоту. Был он горцем, а теперь это наш рабочий человек. И он не может без нас, как мы без него. Но была у него одна беда: ходил человек по земле без пары. А теперь пожелаем им долгой, счастливой жизни! И будем вместе любить ее, как и его! Дай Бог вам счастья, дорогие наши молодожены!

Гости поднялись, чокнулись и дружно выпили. Калой поставил свою стопку на место, не дотронувшись. Дали и Матас тоже не стали пить.

Илья Иванович и гости запротестовали. Но так как Дали и Матас никогда не пробовали водки, им заменили ее чихирем. А Калою пришлось хуже. Как он ни отказывался, от него не отступились. Особенно шумели женщины.

- Мужик под притолоку! Косая сажень в плечах! Да коли мы, бабы, стакашками пьем, так тебе ее квартой давить!

И пришлось Калою ради такого случая нарушить свое старое слово и выпить монопольки. С непривычки ему показалось, что в него льется чистый огонь. Но он выпил, не дрогнув, не поморщившись, и вызвал общее одобрение. Потом пили еще, говорили много и хорошо, пели песни. И вот кому-то пришло в голову крикнуть «Горько!»

Калой и обе ингушки не понимали, чего хотят гости. А когда Виты, смущаясь, объяснил им, развеселившийся Калой сказал, что надо делать все, чтоб гости были довольны. И не зная, что это касается только жениха и невесты, обнял свою растерявшуюся Дали и поцеловал при всех. Гости пришли в восторг.

- Ах, чертов Шамиль! — кричали они. - Как целовать - сразу понял!

- Так он же за старое! Небось, когда женился, там некому было кричать «Горько!»

Но не забыли и Виты. Пришлось и ему целовать Матас.

Откуда-то появилась балалайка. Сдвинули в сторону столы, и музыкант заиграл плясовую.

Захмелевшие гости ударили в ладоши. Но никто не решался выйти первым.

- Вера!

- Иди, Вера Владимировна! — слышались голоса.

И высокая, статная жена Ильи Ивановича встала, поправила на плечах платок в красно-желтых цветах и, чуть откинув голову с короной тугой косы, пошла. Пройдя по кругу, она остановилась против мужа и задорно пропела:


Ох, Илья, для всех Илья,

А для кого - Ильеночек,

Если б сбрил свои усы,

Ты стал бы ангеленочек!..

Э-э-эх!


И снова раздался перебор ее ботинок, а руки, подхватив концы соскользнувшего с плеч платка, повели их в разные стороны.

Илья Иванович покачал головой, расправил рубаху под ремнем, подкрутил ус и лихо кинулся за ней. То он подбивал каблуками под ее мелкую дробь, то шел вприсядку, закидывая руку за голову, то останавливался и рассыпал ладонями треск по груди да по голенищам до самого пола.

- Эх! Давай, давай, давай! - кричали мужчины.

- Не поддайсь! - перебивая их, кричали Вере женщины. Пальцы рвал о струны балалаечник, вздрагивало на стенах пламя в лампах.

Наконец, устав до изнеможения, они оба кинулись на лавки. Но Илья тут же вскочил и, обращаясь к женщинам, нараспев продекламировал:


А не сбрею я усы

И не пойду в святые,

Потому что вы у нас

Уж больно озорные!..


Потом плясали барыню, краковяк, добрались и до лезгинки. На этот раз Калоя просить не пришлось. Он вывел в крут невесту, сплясал с ней, потом с Дали. Гости были в восторге. Большой, он танцевал легко и ловко, так, что не было слышно.

- Ай да Шамиль! Вот это джигит! - кричали ему.

Поздно ночью, когда все уже были сыты и пьяны, Илья Иванович объявил конец.

- Ну вы, мамаевское нашестие! - крикнул он. - Будет! Пора и честь знать!

Когда стали расходиться, он остановился, подумал и, обращаясь к Калою, спросил:

- А ты где сегодня?

Калой сказал, что остановился у Виты.

- Э-э, нет! - запротестовал Илья Иванович. - Где же тут всем в одной хате? Это не пойдет! А ну, Вера, веди ее, а я этого! К нам! К нам! Тут промеж них нам нынче делать нечего! Не гоже! - И он увел от Виты всех гостей.

По улицам шли, взявшись за руки, с песнями. Дали раскраснелась от чихиря. Ей было удивительно весело и хорошо.

Калой шел и думал: «Какой простой и хороший этот городской народ... Не зря Виты дружит с ними... Но почему ж с казаками так не бывает? — и сам себе ответил: - Нельзя. Землею рассорили нас! А с этими нечего делить...»

У Ильи Ивановича и Веры Владимировны был свой домик в две комнаты с садом. Когда они вошли, дети спали все трое на одной кровати. Два мальчика в одну сторону, а младшая курчавая девчушка - в другую. Старшим было пять и шесть лет, младшей - два годика.

Дали с завистью смотрела на детей.

— А у тебя сколько? - спросила ее хозяйка.

Дали поняла и отрицательно покачала головой. Вера Владимировна пожалела ее, но на этом разговор их оборвался. Дали ни слова не знала по-русски.

Илья Иванович и Калой легли в первой комнате, женщины - во второй. Они закрыли дверь и вскоре уснули. А мужчинам не спалось. Калой неважно чувствовал себя после водки, а хозяин и того хуже. Он принес из кладовой холодного квасу, угостил Калоя, выпил сам. Открыв настежь дверь, расстегнув ворот рубахи, Илья Иванович подсел к окну. Из сада тянуло свежим ветерком.

Ему хотелось поговорить с Калоем, но тот плохо понимал его. И все-таки в конце концов между ними завязалась беседа. Говорили долго и о многом: о жизни в аулах, в городе. Здесь тоже одни вечно бились и не могли выбиться из нужды, а другие, у которых и сила и власть, рвали у них последний кусок из горла и не давали поднять головы. Калой впервые услышал мысли русского человека об этом. Они поразили его. Как они были близки и понятны ему! Но какие это были страшные и мужественные мысли! «Прогнать царя! Прогнать богачей!»

Глаза Калоя привыкли к темноте, он с удивлением рассматривал Илью. Прямой нос, мужественный подбородок... Как не похож он был сейчас на того беззаботного человека, который совсем недавно плясал в кругу друзей и пел веселые, душевные песни. Илья смотрел в ночной сад и, казалось, видел все, о чем говорил. Голос его звучал резко. Рука, сжатая в кулак, изредка твердо опускалась на подоконник.

Теперь он рассказывал о войне царя с японцами — с народом, у которого узкие глаза.

- Япошки нас бьют, потому что начальников над войском ставят не по уму, а по знатности, по наследству. Воевать не умеют, а народ за них расплачивается: голодает, гибнет на фронте тысячами... Кончать все это пора!

Долго слушал Калой. Потом, когда Илья замолчал, на ломаном языке спросил, каким образом в такой большой стране люди смогут узнать мысли друг друга, чтобы решиться на что-то сообща? Как живущие друг от друга за тысячи верст узнают, что наступил день, когда надо подняться? Кто-то ведь должен быть головой?

Илья Иванович повернулся к Калою, с удивлением посмотрел на него и, стараясь говорить как можно проще, ответил:

- Мысли друг друга люди узнают из книг, из газет. Кто умеет, читает и рассказывает тем, которые не умеют. Те - другим. Так и идут мысли в народ. Вот которые пишут все это — они и есть голова. Они знают все! А когда начнется пожар, восстание, все узнают! Сразу подхватят!

Калой оживился.

- Это правда! - сказал он. - Когда я был мальчишкой, я старшины поле зажигал. Здесь маленький огонек ударил... - Он показал, как он высекал огонь. - Сразом все поле горел!

- Вот! Точно! - обрадовался Илья. - А за что ты старшине петуха пустил?

- Нет, - пояснил Калой, - не петух, огонь... Огонь знаешь? Огонь пустил!

Илья рассмеялся.

- Ну да, огонь! Это у нас говорят: огонь - петух... За что же ты его?

- Наша земля сопсем мала-мала. А он один се земля себе брал. Как казак он!

- Во! В этом вся штука! Один хапает себе все, а другому ничего не достается! Нельзя так! Неправильно.

- Очень неправильно! - согласился Калой.

Уже на рассвете им все-таки пришлось прервать этот большой разговор, и они вздремнули.

Но Калой очень скоро поднялся, разбудил Дали, и они тепло, душевно простились с хозяевами, пообещав приезжать в гости.

Виты и Матас были уже на ногах, когда они постучались к ним. Матас успела привести в порядок комнату, приготовить чай в самоваре. Оказывается, Илья с женой подарили им этот удивительный, блестящий, как солнце, котел, в котором вода и огонь были вместе! Позавтракав, еще раз пожелав Виты и Матас счастья, Калой и Дали пошли домой.

Город только что просыпался. С лязгом открывались ставни, засовы ворот. На площади собирался табун. Торговки спешили с корзинками на базар. Рабочие шли на работу.

На всю эту незнакомую жизнь Дали смотрела с большим интересом. Они шли пешком и вели коней в поводу. На одном из перекрестков со скрежетом и визгом прошел трамвай. Дали он показался настоящим чудовищем. На следующем углу она увидела бассейную будку. Около нее с ведрами толпились люди. С другой стороны будки стояло корыто, в котором извозчики и дрогали поили лошадей.

- И наши сегодня не поены, - заметила Дали.

- За городом в роднике попьют, - отозвался Калой. - Здесь деньги за воду берут.

- Как деньги? — удивилась Дали. - За воду?

- Здесь за все платят, - пояснил Калой, и они пошли дальше. Внезапно над головой Дали раздался могучий удар колокола. За ним второй... Она вместе с конем шарахнулась в сторону и зажала ладонями уши. Взглянув вверх, Дали увидела огромный колокол, в котором язык величиной с оглоблю мотался из стороны в сторону, готовый сорваться на мостовую. Дали кинулась бежать.

- Да ты что, очумела, что ли? — закричал ей вслед Калой.

Она остановилась, поймала коня и пошла, опустив голову. Уже на окраине города ее снова оглушил взревевший поблизости фабричный гудок. Звук этот заполнил и землю и небо. Калой улыбнулся. Дали придержала коня, закинула на шею повод и, вскочив в седло, помчалась галопом. Калою ничего не оставалось, как кинуться ей вдогонку.

- Что с тобой? - спросил он ее, когда они поравнялись на выгоне.

- Ничего, — уже спокойно ответила Дали. — Со вчерашнего дня я наелась этим городом вот так! — Она провела пальцем по шее. — Или в нем живут только глухие? И бог у них глухой, что ли? Матас через неделю дурочкой станет! Чтоб им огнем сгореть!

Калой расхохотался.

- Не бойся. За неделю привыкнет! И ты привыкла бы. Некоторое время они ехали молча.

- Может быть, - откликнулась Дали. - Только я не знаю, зачем нужно привыкать к этому? Ведь есть места на земле, где можно жить спокойно...

Она расправила шаровары и платье.

— Давай поторопимся, пока нет на дороге людей! - озорно взглянув на мужа, предложила она. И, подравняв коней, они рысью помчались в родные горы.

А Матас по-настоящему чувствовала себя хорошо. В воскресенье открылась ярмарка. День выдался солнечный, ясный. Еще в субботу Виты купил ей обнову: бархатный жакет фиолетового цвета, полуботинки с пуговицами из стеклянных алмазиков и кашемировый платок с красно-зелеными цветами.

Под этот жакет Матас надела свое самое лучшее, атласное платье цвета спелой вишни, и они отправились гулять. На Виты был черный костюм, хромовые сапоги, черный картуз и белоснежная рубаха.

— Мы во всем, как они! — заметила Матас, глядя на русскую публику. — Наши не узнали бы!

Виты сказал, чтоб она взяла его под руку. Она засмущалась, но все же подсунула руку кренделем под его локоть. Это было очень кстати, потому что без привычки сразу с чувяк встать на наборный, высокий каблук было не менее сложно, чем влезть на ходули. Но она изо всех сил пыталась не подать виду, что ей тяжело, и шла, стараясь перенять походку городских.

Ярмарка поразила ее многоголосьем, шумом и невиданным скоплением народа и подвод.

— Если б раньше мне сказали, что на свете столько людей, я бы не поверила! — говорила она Виты, судорожно схватившись за него, чтоб не потеряться в толпе.

Подводы, палатки, лавки и магазины стояли длинными рядами. Продавцы на все лады и на всех языках зазывали покупателей. На помосте возле балагана гремел большой барабан и ухала труба. Под звуки шарманки и звон тарелок вертелись перекидные качели и карусель. Где-то за спиной гудели гусли и гнусавил слепец. Хмельные голоса горланили песни. Мелькали ленты, звенели монисты, визжали на разные голоса свистульки.

У Матас рябило в глазах. Кружилась голова.

Виты угощал ее пончиками. Поил лимонадом. Катал на карусели, на перекидных качелях. Матас измучилась. Но она видела, какое удовольствие доставляет Виты показывать ей все эти новости, и, превозмогая усталость, с улыбкой шла за ним. Уже на пути домой им повстречались люди, танцевавшие под гармонь. А при выходе с ярмарочной площади они увидели большую толпу, в центре которой пели два бородатых солдата. Один из них был слепой, другой - без руки. Толпа с глубоким сочувствием слушала их. Лица мужчин были хмуры. Женщины вытирали слезы.

— Что случилось? О чем они? — тихо спросила Матас у мужа.

Виты не сразу ответил. Он постоял, послушал. А когда солдаты умолкли, вместе с другими подошел и бросил в их шапку пятак. Солдаты крестились и кланялись народу.

Виты и Матас выбрались на улицу. Было за полдень. Они дошли до сквера, сели в тени на скамейку. И тогда Виты сказал, что сейчас где-то далеко, на краю государства, идет война. Воюет Россия с народом, который называется «япошка». Япошка похож на ногайцев, только говорят, они очень злые и маленького роста.

Эти солдаты воевали против них, и япошка отрезал одному из них руку, а другому выколол глаза. Солдаты пели о том, как ночью враги тайно подкрались к русским кораблям и русские солдаты бились, пока не умерли все до единого.

- А если они победят царя, они всем будут выкалывать глаза и резать руки? - со страхом спросила Матас. - И почему русские танцуют и поют, когда там у них война?

- Много их. Одни воюют, другие пляшут и поют. Они не боятся япошку.

К вечеру Виты и Матас добрались до дому. Виты умылся и, переодевшись, лег отдохнуть, а Матас сняла свои обновы, почистила и любовно сложила в сундук. Старые чувяки показались ей милее самых дорогих ботинок. Она принялась разогревать обед. Из всего, что она видела за этот день, ее поразили эти два бородатых солдата. И она снова и снова возвращалась к рассказу Виты о войне.

А еще больше ее удивило, что в русских войсках против япошки сражаются отряды от всех народов и даже от ингушей.

- Что же это за люди, что их столько народов не могут победить?

- Япошка дерется около своих ворот, а нашим надо полгода пешком до них добираться, - ответил Виты.

- Говорят, - сказал он, - один ингуш прислал домой такое письмо: «Мы каждый день стреляем вперед, а идем назад. Ночью возвращаемся и ищем у убитых, чего бы поесть. Но наши лошади боятся к мертвецам подходить, пятятся, храпят. Когда одному всаднику не удалось дотянуться обобрать убитого, он так разозлился, что встал и во весь голос обругал коня: «Если от живых япошков я бегу, а от мертвых ты шарахаешься, я не знаю, кто царя Николая в таком случае будет спасать!» Япошки услышали его и открыли такой огонь, что чуть всех ингушей не перебили. Те едва на конях спаслись».

Матас, затаив дыхание, слушала рассказы мужа.

- Эти ингуши попадут в ад! - сказала она печально, опустив свои большие веки. - Разве можно воровать с покойников! Грех это!

Виты усмехнулся.

- Говорят, они там всех собак и даже крыс поели! Народу много. А еды нет! И взять негде! Они и так уже в аду, хоть и на земле!

Спать легли рано, сразу после ужина. Усталость быстро проходила. Матас обняла Виты:

- Чего только не увидела я! И все за один лишь день! А ведь могла умереть, не зная и не ведая ничего, если б не ты!.. Тебя Бог мне послал...

Калой и Дали очень поздно приехали к себе. Они проспали ночь и большую часть следующего дня. И только вечером, узнав об их возвращении, к ним начали сходиться соседи.

Поездка в город всегда была событием в ауле. Вот и на этот раз народ шел к Калою за «новым хабаром». А хабар у него действительно был новый. И, не дожидаясь, когда люди соберутся, он за многими сам послал Орци.

Погода испортилась. Пошел дождь. Один из тех холодных, осенних дождей с резкими порывами ветра, который однажды, смешавшись с мокрым снегом, неожиданно возвещает о начале зимы.

Калой приглашал людей на нары, сажал вокруг очага. Те, что помоложе, стояли.

Последним пришел Иналук. Он стряхнул в стороне мокрую папаху и продвинулся к огню.

- Погодка! - сказал он, поеживаясь. - В такую ночь даже за отца мстить не выйдешь!

- Дай Бог, чтоб никому из нас это не привелось, - суеверно воскликнул кто-то.

Когда большинство друзей и соседей собралось, Калой со всеми подробностями рассказал им, что было в городе. Люди слушали его с жадностью. Изредка кто-нибудь вставлял словечко, и снова звучал голос хозяина.

- Но все это мог бы вам рассказать любой, кто привез на базар хоть пару головок сыра, - сказал в заключение он. - А вот то, что я услышал в доме моего нового друга Ильи, - это... - он обвел всех многозначительным взглядом, - настоящий хабар! Не тот, что можно услышать и забыть, а тот, который, раз услышав, не забудешь, пока не уляжешься в землю!

- О! - удивленно воскликнули горцы. - Не мучай нас, расскажи, ради Бога!

- Илья - это рабочий человек. Но он умеет читать книги. Он читает книги таких людей, которых все знают! Мы не спали целую ночь. Илья рассказывал, что в России простые люди очень бедно живут, много работают, мало получают. У земледельцев земли нет. А у помещиков по многу тысяч десятин!

- Вот так новость! Хабар! Это каждому известно! - заметил один из присутствующих. Остальные неодобрительно посмотрели в его сторону, а Калой сделал вид, будто не услышал его.

- Я Илье говорю: мы тоже так живем. У одних — все, у других - ничего! А он, не отвечая мне, дальше говорит: «В России большой пожар. Люди с неправильными глазами напали на нее и хотят отнять синюю Сибирь. Царь сидит дома, а его генералы плохо воюют. Народ гибнет. Обиделся русский народ на царя...»

Калой встал от волнения.

- Русские решили в один день всех помещиков и князей арестовать... Самого царя арестовать. И посадить всех набахте*.

- Ого! Вот это да!

- Да он сам всех их в синей Сибири убьет!

- Подождите вы, дайте дослушать, - одновременно зашумели эгиа-ульцы. Калой выждал, пока все стихли.

- Я Илье говорю: как же это вы без царя будете? У пчел матка есть.

У баранов - козел впереди. Журавлей и то вожаки водят! А как же вы? А он мне отвечает: «А мы, как вы... Как ингуши будем! Где у вас царь? Не было у вас царя! Даже князя не захотели вы себе выбрать. Мне Виты рассказывал, как это было. И молодцы. Вам теперь немного осталось: богачей своих под зад чувяком, от казаков земли — назад! И все. Жить будете!»

- Ох, и умный он, этот твой Илья! — не выдержал Иналук. — Это бы и я мог посоветовать. Сказать легко, а сделать как? Вон она, тронь гойтемировскую землю... Солдаты все башни за него повзрывают, это тебе одно. Родня его кровную месть объявит, это тебе другое. А казаки? Случайно, от них же отбиваясь, одного зацепишь, так десятка своих недосчитаешься, на каторгу сошлют! Забыл, как два года тому назад кара-булакский атаман со своими дружками за один месяц два раза ограбил аул Яндыре? А в прошлом году что сделали с Экажконьги-Юртом? Армия в несколько сот человек с самим Сунженским атаманом окружила, ограбила село, увела людей в каторгу... Это знает твой Илья или нет? Хорош друг!

- Правильно! - поддержал народ Иналука.

- Что правильно? - взорвался Калой. - Я сам знаю, что правильно. А кто говорит вам: зажмурьтесь и прыгайте с кручи? Нам говорят: знайте, не все русские за царя. Не все русские против вас! Не все русские сладко едят, мягко спят! Не все собираются век в ярме ходить... Они говорят: «Когда мы поднимемся и сбросим с плеч свой груз, не зевайте! Вы нам поможете, мы - вам!» Что в этом плохого? - Никто Калою не возразил. - Конечно, одни мы ничего не можем. Но когда нам говорят, что мир будет меняться, надо прислушиваться! Думать надо!

Долго в эту ночь шел в башне Калоя спор о жизни. И в конце концов все сошлись на одном: если в России начнется пожар, горцам надо подниматься, сообща бросить в это пламя и свою охапку хворосту.

Это была первая искра надежды, которую занес в горы ветер нараставшей в России бури. Искра, которой суждено было позже разгореться в сердцах людей и повести их на борьбу за лучшую жизнь.


4


Уже несколько лет кое-кому из горцев удавалось арендовать земли у зажиточных казаков. И хоть это обходилось недешево, все же что-то из урожая оставалось и землепашцу. И на этот раз к весне приехал в Гойтемир-Юрт Чаборз и предложил людям горского общества свою помощь. Он сказал, что может достать всю землю для аренды в одном месте, около аула Галашки, у одного хозяина.

Желающих оказалось очень много. Люди продавали скотину, занимали друг у друга деньги. За десятину платили по пятнадцать рублей. Рады были взять и за столько, потому что земли, о которых говорил старшина, находились недалеко от гор, а главное, работать рядом, друг около друга, намного безопаснее. И никто не знал, что Чаборз платит хозяину всего по десять рублей за десятину, а барыш забирает себе.

Пришло время пахоты. Орци и Гота остались работать в горах, а Калой и Дали выехали на арендованный участок. Пахали в супряге с Ина-луком на быках, жили в землянке.

Однажды пришел родственник из Галашек и пригласил их к себе в гости. Когда стемнело, поручив соседям присмотреть за скотиной, Калой, Дали и Иналук отправились в село. Родственник принял их, угостил настоящим городским чаем, а потом предложил пойти к соседу, послушать юношу-ингуша, который уже третий раз приезжает из города и рассказывает людям новые хабары.

Братья согласились и, оставив Дали беседовать с хозяйкой, пошли.

Сакля, куда их привели, была небольшой. Под навесом две комнаты: одна жилая, другая кунацкая. В каждую - отдельная дверь. Потолки из жердей. Поверх наката - глина.

Когда братья Эги вслед за своим родственником вошли, все, кто находился в кунацкой (а там был хозяин и четверо его соседей), поднялись. После приветствий хозяин сказал, что гость из города скоро придет.

- То, что он говорит, если захотите, вы можете рассказать другим. Но прошу не рассказывать про мой дом и про тех людей, которые здесь будут. Власть зла сейчас на всех, а иметь с ней дело, думаю вы меня поймете, никому нет охоты.

Он вышел.

Калой оглядел присутствующих. Двое пожилых. Бороды с проседью. Двое других - помоложе. Руки у всех загрубевшие от сохи и топора. Из тех, которые тонкими пальцами умеют делать только одну работу -считать деньги, тут не было никого.

Вскоре хозяин вернулся, в сопровождении молодого человека, одетого по-русски: в длинные брюки и куртку с металлическими пуговицами от верха до самого низа. Из-под высокого воротника выглядывал второй - чисто белый. У гостя было кавказское лицо, нос с небольшой горбинкой. На голове фуражка. Когда он снял ее, на лоб упала густая шевелюра волос. Эти волосы испортили хорошее впечатление, которое он произвел на Калоя. Сам Калой в последнее время голову брил и носил короткую стриженую бороду. У него даже с Виты был по этому поводу спор. Из городских ингушей редко кто не носил волос еще и потому, что мусульман за бритую голову дразнили «гололобыми».

«Лет двадцать - двадцать пять, - подумал Калой. - А глаза умные».

Молодой человек по просьбе старших сел, хотя по всем правилам должен был здесь только стоять.

Разговор, как обычно, начался с обмена приветствиями. Хозяин сказал, что зовут гостя Мухтаром, и беседа началась.

Мухтар говорил хорошо, складно. Он сразу завладел вниманием горцев, и Калой позабыл даже о его длинных волосах. Мухтар рассказал о войне, о том, что народ не хочет воевать. Что ему и так жить нелегко. Горцы впервые услышали, что есть люди, которые называют себя партией. Что таких людей много, а будет еще больше. Партия говорит народу правду о царе, зовет бороться за лучшую жизнь. Он рассказал, как по приказу царя в начале этого года была расстреляна в Петербурге демонстрация рабочих, как убили там и ранили более трех тысяч человек! Эта новость очень удивила горцев, взволновала их.

Они разом заговорили. Возмущению их и вопросам не было конца.

«Зачем пошли рабочие к царю? Почему его никто не убил? Большой ли у него род? Что говорят те, которые партия?» И Мухтар отвечал горячо, призывал горцев тоже бороться против царских слуг, требовать назад свои земли, леса, требовать, чтоб уменьшили налоги и оградили от произвола атаманов.

Уже было поздно. Пришла пора расходиться, когда Калой обратился к Мухтару.

- Тебе спасибо, молодой человек, - сказал он. - Не знаю, как другим, а мне ты передал много ума. Все, что ты говорил, я принимаю. Когда ты вернешься в город, где живут люди из рода партия, ты скажи им, что среди нас есть такие, которые их не подведут! Если они хотят поделить землю на всех, если они хотят, чтобы рабочий работал хоть немного меньше, - а я знаю, какая у них работа, там у меня брат Виты, - если они говорят, что ингуши, осетины, русские и все люди должны быть в одинаковом почете, это хорошие люди и с ними надо иметь дело. Правда, они хотят еще убрать царя. Тут мы не сможем помочь. Если пообещать, будет обман. До него нам не добраться. Но если б мы могли увидеть его на расстоянии выстрела, воллаги*, за этих убитых людей я бы сам продырявил его башку! Скажи, пожалуйста, - продолжал Калой, - как ты сумел, выучиться? Если б у нас было таких, как ты, десять человек, мы тоже среди людей людьми считались бы!

Мухтару пришлось рассказать собравшимся о себе. Его дядя был в детстве увезен в Россию заложником. Их русские называли аманатами. Аманатов кормили, поили, одевали, учили.

- Так мой дядя выучился и стал юристом, человеком, который знает законы. Он служил в городе, зарабатывал хорошо и отдал всех своих племянников в учение. Вот мы и учимся, - закончил Мухтар.

- Да отплатит ему Аллах за его доброту! - воскликнул Иналук, который с большим уважением глядел на Мухтара. - Хоть бы ты к нам в горы приехал, рассказал людям... Вот обрадовались бы!

- В этом году не смогу. Мне скоро в Петербург возвращаться. Там много дел сейчас, - ответил Мухтар. - Но в следующий приезд обязательно заберусь к вам!

Братья возвратились в землянки. Надо было спать. Дали, видно, уже легла, а Калой и Иналук все не могли успокоиться, вспоминали беседу с Мухтаром и прикидывали, может ли что-нибудь выйти из того, что задумали люди, которые называются партия...

Этот год был не таким, как другие. Горцы, у которых прежде вся жизнь проходила в заботах о работе, о пропитании, во взаимных столкновениях и междоусобицах, стали интересоваться событиями в далекой России, правами одних и бесправием других людей и мыслить о том, как изменить жизнь.

Эти мысли шли из города. Разными путями и тропами добирались они до самых отдаленных уголков края, забирались в ущелья, в горы.

В середине лета стало известно, что где-то около Владикавказа группа ингушских всадников столкнулась с отрядом стражников. С обеих сторон были раненые.

В месяц этинг, в пору сенокоса, пришла весть о том, что плоскостные ингушские общества во главе с Плиевским и Яндырским послали выборных к начальнику области с просьбой выделить ингушей из казачьего Сунженского округа.

Не успела весть облететь аулы, как пришла другая: просьба обществ принята. Для ингушей открыт новый, свой округ — Назрановский.

Это была удивительная, обнадеживающая новость. Значит, не здорово живет начальство, если соглашается на просьбы и пожелания народа!

И тогда горские общества тоже решили подать свой голос. Они отрядили по человеку от аула в город и там с помощью защитника написали бумагу начальнику области. Они просили вернуть им земли, отобранные в казну царя и для поселения станичников, или дать новые наделы из свободных казенных земель.

Эти горцы побывали в гостях у Виты.

Матас уже привыкла к городской жизни, но очень боялась за мужа.

- Он часто задерживается на собраниях. Очень встревожен. Правда, меня он старается оградить от своих, мужских дел и волнений, да разве я сама не чувствую, - говорила она.

За год Матас научилась понимать русский язык. От женщин-соседок и из случайных разговоров на базаре она знала, что в городе неспокойно, знала много и других новостей. Она рассказала гостям, что враг япошка одолел царя и отнял у России кусок земли.

Тревожные вести увезли горцы в аулы.

А Виты участвовал в демонстрации, бастовал. Против забастовок Матас не возражала. В это время Виты бывал дома, с нею. О потере его заработка она тоже не особенно беспокоилась, потому что умела приработать иглой, и на жизнь им хватало.

А то, куда поворачивались эти дела, она поняла позже, когда несколько раз на ее глазах на базаре толпа каких-то головорезов избивала евреев и ингушей. Она слышала, как, рассвирепев, они кричали, что только жиды да басурмане повинны во всех беспорядках России. И Матас стало страшно. Ей захотелось назад, в горы. Уйти и спрятаться от этой злости. Но приходили Илья, Вера. Вместе с Виты они смеялись над ее тревогой, говорили, что скоро не будет царя, что народ установит свои порядки, и Матас верила им и стыдилась своих опасений.

Однажды вечером Виты взял ее с собой к Илье Ивановичу. Там их уже ждало несколько человек, среди которых были грузины, армяне, осетины. Вера Владимировна подала чай. Матас с трудом догадывалась, о чем толковали эти взволнованные, серьезные мужчины. Поняла: царь прислал какую-то бумагу - «манифест», в ней он обещал защищать каждого человека от беззакония, разрешал верить в Ису, Мухаммеда и говорить против начальников, не боясь наказания. Он обещал собрать умных людей всей России, чтобы они думали вместе с ним, как лучше управлять народом.

И Матас решила: «Какой хороший царь, зачем его убивать? Чем еще недовольны эти люди?» И, как бы отвечая на ее мысли, заговорил Илья. Царь хочет обмануть народ этой бумагой, успокоить его, собраться с силами и ударить тех, кто шел против него.

- Манифест семнадцатого октября - это обглоданная кость! - говорил Илья. - Ни в коем случае не соглашаться! Реакция сейчас только отступает, но не сдается. И мы должны добиваться свержения царя и созыва Учредительного собрания! Без революции они на это не пойдут! Надо готовиться к вооруженной борьбе.

- Сегодня, как только был обнародован текст манифеста, - сказал один из гостей, молодой синеглазый парень, — реалисты старших классов и учащиеся других мужских и женских учебных заведений забастовали, вышли на демонстрацию и столкнулись с группой черносотенцев. Произошла потасовка.

Илья понимающе кивнул головой.

- На завтра, товарищи, - сказал он, - комитетом партии назначена общая забастовка и выход на митинг протеста к памятнику Архипу Осипову. И против нас могут двинуть черносотенцев. Но мы должны быть начеку, не поддаваться на провокации. Выступать с оружием до решения комитета не будем. А ждать такого решения нужно в любой момент.

После Ильи говорили другие. Спорили, горячились. Матас поняла: завтра будет что-то такое, от чего можно ожидать больших неприятностей.

Дома, уже в постели, она спросила мужа, пойдет ли завтра он туда, куда собираются все. И Виты сказал, что пойдет.

- Послушай меня, - заговорила Матас, - я не знаю столько, сколько знаете вы, но чует мое сердце, что это может кончиться бедой... Уедем в горы! Поживем, пока пройдут все эти дела, а потом, если тебе захочется, вернемся...

- Нет. Не поеду. Ты зря боишься. Когда поднимется весь народ, то будет так, как он решит!.. А опасность везде. Сколько раз в детстве идешь, бывало, по-над скалами - и вдруг сверху камень... Пролетит рядом, но мимо!.. - говорил Виты, стараясь успокоить жену

Но ее нелегко было вразумить. Она не переставала просить его уехать домой, пока он не дал согласия подумать над этим.

Наутро Виды надел свой праздничный костюм и ушел в мастерские.

Матас не находила себе места. Чувство тревоги не покидало ее. Наконец, не выдержав, она оделась и побежала к Вере Владимировне.

Жена Ильи Ивановича тоже была неспокойна.

Она хорошо понимала Матас, и они вместе пошли туда, где должен был состояться митинг.

- Сердце болит! Душа болит! - говорила Матас, не зная, как объяснить Вере Владимировне, что ее терзает предчувствие.

- Конечно, всякое может быть, - отвечала Вера Владимировна. -В Петербурге вон сколько народу ни за что, ни про что погубили. Но здесь до этого, наверно, не дойдет. Наши ведь собираются пройти мирно.

Когда женщины подошли к памятнику Архипу Осипову, уже начался митинг. Но с разных сторон еще подходили колонны учащихся, рабочих. Вокруг памятника стояла огромная толпа, и кто-то, поднявшись на ступеньки пьедестала, энергично жестикулируя, произносил речь.

Во многих местах над народом были видны красные флаги. День был ясный, солнечный. Люди, одетые по-праздничному, казалось, собрались сюда на гулянье. Матас успокоилась.

Но вдруг ее кинуло в жар. Она не поверила глазам своим. Там, где только что стоял и что-то говорил человек, похожий на грузина, появился Виты... «Что он делает? Что он собирается сказать этим людям?» - мелькнуло у нее в голове. А Виты говорил. Она ясно видела его смуглое лицо, большой рот, острые глаза. Он однообразно махал рукой... Матас ринулась из задних рядов вперед. Вера Владимировна - за ней. Люди пропускали их. Но наконец толпа стала такой плотной, что дальше невозможно было сделать ни шага. В толпе захлопали, кто-то закричал: «Молодец, ингуш! Правильно!!!», а когда Матас снова посмотрела туда, где был Виты, там уже стоял бледный человек и что-то говорил резким голосом, разносившимся далеко вокруг.

- Это осетин. Из газеты «Искра», - шепнула Вера Владимировна Матас, но та не слушала ее.

«Зачем он путается не в свое дело! - думала она о муже. - Эти люди что-то знают, чего-то хотят. А ему что среди них надо?» А оратор увлек толпу. Народ слушал притихнув. Когда над головами людей прозвучали слова: «Да здравствует вооруженное восстание! Да здравствует революция!» - раздалось «ура» и громкие аплодисменты.

В это время где-то сбоку грянул оркестр. Матас вместе со всеми повернулась в ту сторону. По широкой улице приближались люди. Они шли рядами.

Впереди, в сапогах, блестевших, как стекло, шел человек без фуражки. Его почти целиком скрывала картина, на которой был нарисован царь Николай. Матас сразу узнала его по голубой ленте. По бокам несли лики богов. Сзади, на высоких палках — два трехцветных флага. Люди эти шли чинно, без шапок. Впереди, в черных костюмах - начальники. Важные. Бородатые. В медалях.

- Купцы это. А позади - мелкие чиновники, приказчики... разный сброд... Такие за рюмку водки на любое готовы!.. — сказала Вера Владимировна растерянной Матас.

Приближаясь к митингу, манифестанты запели «Боже, царя храни!..».

Толпа опешила. Матас видела, как с каждой минутой росло напряжение. Вот кто-то свистнул, кто-то заулюлюкал, и начался такой гам, что оркестр сбился. Замолк и хор, подпевавший ему. Раздался выстрел - и человек, несший портрет царя, упал на мостовую.

Из рядов друзей этого человека прогремели ответные выстрелы. Послышались крики, стоны раненых. Смятение охватило площадь. А когда из боковой улицы, сверкая обнаженными клинками, показались казаки, народ бросился врассыпную, давя друг друга. Толпа увлекла с собой Матас и Веру Владимировну.

Настигая бегущих, казаки осыпали их фухтелями*.

В несколько минут все было кончено. Очистив площадь, казаки перекрыли поперечные улицы. На мостовой корчились раненые и неподвижно лежали убитые.

Бронзовый орел на вершине памятника Архипу Осипову замер, подняв крылья. Казалось, он сейчас улетит прочь от этого страшного места.

Матас и Вера Владимировна в панике бежали вместе со всеми. Но внезапно Вера Владимировна остановилась и сказала, что пойдет обратно посмотреть убитых и раненых...

- Ты думаешь Илья?.. - спросила Матас. - Нет. Я сам видел: которые упал, все крайний люди был. Виты, Илья вместе был. Они далеко был, середина был...

И, подумав, Вера Владимировна решила, что Матас права: пострадать могли только крайние. А те, что были в центре митинга, наверно, ушли невредимыми.

И они побежали домой.

Первыми по пути жили Виты с Матас, и женщины вместе свернули к ним. Какова была их радость, когда они увидели дома своих мужей!

Илья Иванович и Вера Владимировна заторопились к себе, к детям. А Матас впервые за год жизни начала с мужем разговор в таком тоне, какого никто от нее не мог ожидать. Она требовала, чтоб они немедленно уехали домой.

-Здесь живут жестокие люди! - говорила она. - Их царь не умеет воевать с врагами, и его побил япошка. Но зато он знает, как стрелять в своих людей! Их много, как муравьев. И им не жалко друг друга! Я видела, как падали люди - женщины, дети... Лучше б я умерла, чем видеть это!

- Да, но не все же здесь жестокие! - пытался возразить Виты.

Но Матас не была сейчас той скромной женой, которую он привык видеть. Матас взбунтовалась. Она ничего не хотела знать и слушать.

- Да, не все такие. Илья хороший. Вера хорошая. Много хороших! Но у них нет жалости к себе, и это их дело. Кто хочет умирать, это его дело. А нас мало... Ты у меня один. Если тебя не станет, для меня нет жизни! Пускай будет царь, пускай будет царя отец, пускай вся жизнь будет неправильной, лишь бы они тебя не бросили в крови на мостовую так, как я видела других! У меня нет сил, нет желания бороться с царем, который в один час может бросить навзничь тысячи убитых! У меня есть только один человек, и я не хочу его смерти - ни за какие блага земли!

- Да подожди ты! Никто у тебя не отнимает твоего человека, и ничего со мной не будет.

- Матери, жены и дети тех, которые сегодня покатились с простреленными телами, тоже не думали утром, что будут сейчас уже сиротами и вдовами... - кричала Матас.

- Но ты пойми: вот за то, что они творят такое, народ и должен избавиться от них!

- Послушай, мужчина! — внезапно сбавив тон, спокойно обратилась к мужу Матас. - Я тебе еще раз говорю: я не хочу воевать с царем. Не хочу видеть обнаженные сабли над головой. Я не солдат. Ты отвези меня домой. Хотя бы на то время, пока царь и его войска не умрут от ваших вечных разговоров.

- Хорошо. Я отвезу тебя, - согласился Виты, не подозревая хитрости женщины, которая решила заманить его в горы, где она в своих просьбах не останется одинокой и как-нибудь удержит его от возвращения сюда.

Они связали ее вещички. Причем он не заметил, как много его белья и одежды пошло в узлы и хурджины, и отправились на базар искать какую-нибудь попутную подводу, чтобы доехать хотя бы до Длинной Долины.

Виты был грустен. Ему очень не хотелось расставаться с женой. Но он понимал, как велик был ее испуг, и не старался больше отговаривать ее.

Базара почти не было. Многие лавки стояли на замке. Толкучка тоже разбежалась. На привозе - ни одного горца. С подводами стояли только казаки.

Матас была удручена. Они уже собирались домой, когда Виты неожиданно остановился против одного казака, сидевшего на подводе, груженной пшеницей, и уставился на него не мигая. Тот заметил это и сам стал присматриваться к Виты и вдруг, побелев, сорвался с фургона и забежал за лошадей. Соседи казака, стоявшие на своих подводах, ничего не могли понять. У того, что забежал за коней, тряслись руки, тряслась губа. А Виты продолжал молча глядеть на него.

- Тю на вас! - закричал один из соседей казака. - Что с тобой, Федор? Аль он тебя гипнозой оглушил? Так и рехнуться недолго!

- Это не я! Вот те крест, не я! - закричал наконец тот, которого называли Федором.

- Нет, ты! - отозвался Виты.

- Нет, не я... Это не я!.. - закричал Федор.

- Да что между вами? — спросил кто-то из ротозеев, которые мигом собрались полукольцом позади Виты.

- Он подрядился свезти до Бартабоса мешок с зерном... В горах голод был. Я матери вез хлеб... А он убил меня в лесу, ограбил... Мать померла. Меня отходили люди... - Виты говорил негромко, как во сне. Окружавшие были потрясены. Виты сорвал с себя картуз. - Смотрите!.. - И люди увидели над его ухом огромный, лысый шрам.

Растерявшийся грузный Федор неуклюже кинулся наутек. За ним погналось несколько человек. Его схватили и привели на место.

- Душегуб!

- По соплям его!

- Бей! - кричала толпа.

Федор стоял, втянув шею в бешмет, обрюзгшие щеки его дрожали. Казалось, он сейчас рухнет на колени и начнет у мира просить прощения. Но если растерялся он, то друзья его, станичники, почуяв беду, пришли к нему на выручку.

- Эй! Черномазый! - закричал один из них прямо с воза, обращаясь к Виты. - А где это у тебя мать? В горах? Так ты кто будешь? Ингуш?

- Кому поверили? - закричал второй. - Зверь *, должно быть, глаза залил, вот и померещилось! Полезай, Федор, на подводу!

- Позволь, как это полезай? - крикнул в ответ кто-то из горожан. -В участок его! Разобраться надо!

Виты схватил за грудки Федора, пытавшегося уйти.

- Позовите городового! — крикнул он. Но станичники уже бежали к нему.

- Ты какое имеешь право? - крикнул один из них, верзила с добрую сажень. - Брось!

Он сорвал руку Виты с Федора.

- А не то я так возьму, что на этот раз не очухаешься!..

- Пойдем! Пойдем отсюда! - потянула Матас мужа. Но он отмахнулся от нее и снова схватил Федора.

- Не уйдешь! — закричал он. - Пойдем к Закону!

- Ах, ты вот как! - Верзила свистнул. - Ро-бя-та-а-а!!! На-ших бьют! - И, не дожидаясь помощи, размахнулся и ударил Виты.

Тот как подкошенный свалился на землю. Станичники мигом по-спрыгивали со всех подвод. Кое-кто из городских тоже получил по уху, и все кинулись врассыпную. Федора вместе с подводой свои угнали с базара. Над Виты и плачущей Матас, посмеиваясь, стояла толпа их врагов...

От центра города на рысях подскакал офицер с конвоем.

- А ну, р-разойдись, - крикнул он еще издали.

Станичники разбежались по подводам. Виты с трудом поднялся на ноги. Из уха его струйкой сочилась кровь. Матас обливалась слезами.

- В чем дело? — закричал офицер.

- Не зна! Ваше благородие! Чи пьян, чи дурнопьяна нажравси, ев-тот вот янгуш! Лезет до всех, башку резаную показывает да свово убивцу промеж нас ищеть! А нам только и делов, чтоб дурнив бить! Привязался!

Офицер посмотрел на Виты и, оглянувшись, негромко приказал:

- Связать. Доставить на гауптвахту. Вести строго.

Конвойные мигом сорвали с Виты ремень и скрутили ему руки за спиной.

- За что, господин офицер? За что вы?.. - крикнул Виты.

- А так! За здорово живешь! - ответил офицер. - Физиономия у тебя, мерзавца, приметная. Смутьян! Из-за ваших речей беспорядок, убийство! В царя стрелял и здесь людей всполошил! Я тебе покажу! Ведите его!

И, став с четырех сторон, казаки с шашками налоге повели Виты по городу.

Матас кинулась к офицеру. Схватила за стремя.

- Не надо!.. Не надо!.. Домой надо!.. Гора надо! - кричала она, уронив платок и с мольбой заглядывая в лицо офицера.

Он брезгливо отвернулся от нее и, тронув коня, поехал с базара в сопровождении оставшихся казаков. Матас кинулась догонять Виты. Люди, кто с сочувствием, кто со злорадством, провожали их глазами. Матас кинулась к мужу, но конвоир грубо оттолкнул ее.

- Ой! Что я буду делать, что делать теперь! - кричала она по-ингушски.

И Виты было очень обидно, что все видят ее в горе. А эти, что ведут, еще подсмеиваются и издеваются над ней.

- Не бойся, не убьют меня! Выйду! - крикнул он ей тоже по-ингушски. - Передай Илье, чтоб уходил!

- Замолчать! — гаркнул на него урядник. Тогда Виты сказал жене последнюю фразу:

- В тебе нет достоинства! Не показывай им сердца или уйди!

И Матас опомнилась, преобразилась. Пошла поодаль, чуть впереди, стараясь, чтоб Виты видел ее улыбку.

Она проводила его за город. Перед тем, как войти в тюрьму, он обернулся, кивнул ей и скрылся за воротами. А когда замер скрип петель, Матас увидела, что осталась одна. Она горько заплакала и поплелась назад.

Не заходя к себе, она, как просил Виты, пошла к Илье Ивановичу. Его дома не оказалось. Вера Владимировна, увидев ее, попятилась: так она изменилась за эти часы.

Матас рассказала все, что случилось, и передала слова мужа. Вера Владимировна была потрясена. Она тут же кинулась на розыски Ильи. Матас пошла домой.

На столе, на кровати лежали связанные вещи. Зачем, зачем она умоляла его уехать! Не ходили бы на базар, наверное, ничего этого и не случилось бы! Только одна она виновата, что его забрали! В исступлении она била себя и плакала бессильными слезами. Вконец измученная, она свалилась на кровать и погрузилась в сон, который скорее походил на забытье...

Неизвестно, сколько прошло времени. Она очнулась от скрипа дверей. Открыла глаза. В комнате было еще не совсем темно. Вещи стояли на своих местах. Она вспомнила снова все, что произошло... Потом посмотрела на дверь и вздрогнула. У косяка стоял человек. Матас вскочила. Это была Вера Владимировна...

- Увели... - услышала она ее голос. - Сейчас увели...

Уже люди управлялись с покосами, с уборкой и наступил месяц заготовки мяса, когда однажды утром, посмотрев в окно, Калой увидел внизу, на тропе, одинокую фигуру женщины. Приглядевшись, он сказал:

- Идет Матас.

Дали и Гота выбежали из башни и поднялись на бугор. Матас шла налегке, с узелком в руках. Вид у нее был усталый, плечи опущены.

- Что-то неладное с ней, — с тревогой заметила Дали.

Когда Матас поднялась на последний поворот, невестки пошли ей навстречу.

Калой и Орци тоже встречали жену своего друга.

Матас не в силах была заговорить и даже поздороваться.

«Неужели рассорились?» - мелькнула у Калоя мысль. - Пойдем в дом! - сказал он, не став ее расспрашивать.

Матас плакала. Плечи ее заострились, лицо осунулось. Немного успокоившись, она начала говорить. Калой слушал, не перебивая. Но когда она сказала, что был суд и Илью и Виты сослали в Сибирь навечно, он вскочил, заметался, подошел к Орци и, словно тот был глухим, крикнул:

- Ты слышал? Навечно!.. А ведь он не стрелял! Нам-то она правду говорит! Значит, за это у человека отнимают жизнь?

- Надо, чтоб грамотные люди написали царю, что Виты не стрелял. И, может быть, его освободят, - неуверенно предложил Орци.

Калой остановился, подумал и, обращаясь к Матас, сказал:

- Не плачь. Все от Аллаха! Он захочет — вернет его сквозь все их запоры! А то, что Орци говорит, правильно. Мы это сделаем. Я найду людей, и они напишут... Но ты можешь не сомневаться в одном: выпустят они его или нет, а я не одного из них, подлецов, пущу вслед за их родителями! Ты будешь жить с нами. Мы привезем твои вещи.

- Спасибо, Калой... Только я хочу жить в его башне... Это же мой дом, с ним или без него... Я там буду ждать...

- Хорошо. Живи, - согласился Калой. - Я думал, чтоб тебе не было тоскливо... Ну, ничего, мы тут, рядом. Вместе будем.

В этот же день братья поехали в город. К вечеру они добрались до окраины Владикавказа. Но въехать туда им не удалось. Навстречу вышел солдат, остановил их и сказал, что на ночь в город нельзя. Калой не мог понять, в чем дело. Он не раз проезжал и ночевал в городе.

- Приказ! Понимаешь? - говорил солдат, опираясь на винтовку. За ним издали наблюдали его товарищи. - Велено на ночь ингушов в город не запускать. Завтра приедитя.

- Кто сказал? - спросил солдата Калой.

- Я сказал, - ответил солдат. - И вся тут. Не рассуждай! Поворачивай, говорю. Нынче - дац *! Утром хаволе *.

- Мы гора пришел. Далеко. Лоша устал. Куда пойдем? Зачем держать надо? - пытался объясниться Калой.

Но солдату надоело.

- Эх ты ж и бестолковщина гололобая! - выругался он. - Мне какое дело - откедова ты и куда! Иди, говорю, хоть куды! Вон на хутор айда! К своим. Али к Тереку, в кусты! Не велено пущать! Приказ командующего!

И в знак того, что разговор закончен, он отступил назад на три шага и, сделав артикул, взял ружье наизготовку.

Калой с презрением посмотрел на него и, повернув Быстрого, поехал обратно. Орци последовал за ним.

Объехав кругом с полверсты, Калой спешился и попытался войти в город по одной из боковых улиц. Над головой его пропела пуля. С далекой вышки донесся выстрел.

- Может, быть, если нас здесь убьют, мы попадем в рай? - спросил его Орци. - Ведь это им одно удовольствие - выпустить масло из наших голов. Скажут, что мы на них нападали, и ни перед кем не в ответе.

- Ты прав, - согласился Калой. - Им за нас еще и медали дадут! И братья уехали на ближайший хутор ингушей.

Наутро они снова направились в город. Застава стояла по-прежнему, и часовые издали поглядывали на всадников. Но придраться было не к чему. Кинжалы братья оставили на хуторе, потому что узнали, что в городе хорошие кинжалы отбирают, а плохие просто втыкают в землю и обламывают по рукоять. Правда, ингуш в черкеске и без кинжала выглядел так же нелепо, как баба без волос. Но делать было нечего. На чьей арбе едешь, того песню и пой! Чужие законы не считались с их традициями.

Первым долгом братья поехали к семье Ильи Ивановича.

Вера Владимировна стала другой. Похудела, постарела. Под глазами появились нездоровые отеки. Увидев Калоя с братом, она расстроилась, но сдержала себя и пригласила их в дом. Присмиревшие дети ушли в другую комнату. Вера Владимировна почти полностью повторила историю, которая была им известна со слов Матас. Новое в этом рассказе было лишь то, что прошение на имя государя уже послано. Но Вера Владимировна не ожидала милости.

- Перед самой отправкой видела их, - говорила она, - держались они бодро. Их было восемь человек. Виты говорил о Матас. Просил ее жить с вами. А если придется... замуж выйти. Ведь кто знает, свидятся ли еще? Только я б ей не советовала. Да она и сама не такая! Будет ждать. А они выйдут! Я верю. Не даст народ этим иродам вечно лютовать! Наших сгубили - другие придут! - с ненавистью вырвалось у нее. И немного успокоившись, она продолжала: — Я собираюсь ехать к своим. Есть у меня родные в деревне, есть и в Ростове. Отец тоже на дороге работает. Зовет.

Она задумалась.

- Матас - одна голова и то бедна, а у меня вон тройка... Помереть захочешь — не дадут, хлеба просят!

Братья старались утешить Веру Владимировну, а потом попросили ее проводить их в бывшую квартиру Виты, чтобы забрать вещи.

Перед тем, как уйти, они сняли с лошадей хурджины, принесли в дом. В них оказалось масло, овечий сыр, копченый курдюк и мед в сотах.

- Другой кушайт нас нету. Это Илья дети отдай! - сказал Калой. Вера Владимировна заплакала. Жена лучшего токаря, она никогда не нуждалась в хлебе. А тут не могла отказаться. Издержалась семья без кормильца. Дети отощали. Вот они украдкой смотрят на стол, куда ингуши выкладывают свои нехитрые гостинцы.

- Не плакай! Чижолый будет тебе - ходи наш дом. Много нет. Кушайт есть. Илья - Виты брат, значит, мой брат. Илья дети, твой дети -наши дети! Приходи. Месте будем!..

Вера Владимировна поняла Калоя. И главное, поняла, что его слова - это не утешение, а верность, которой славился этот народ. И хоть она знала, что вряд ли ей придется воспользоваться предложением поселиться вместе с ними, но от одного того, что эти простые люди пришли к ней, ей уже было легче. Прощаясь с детьми, братья подержали каждого из них на руках, а Калой подарил им по рублю из тех, что припас для защитника на прошение.

В полдень, погрузив весь скарб Виты и Матас на лошадей, братья тепло простились с Верой Владимировной. На углу они оглянулись. Вера Владимировна все еще стояла у ворот с соседями Виты и смотрела им вслед. Она помахала рукой. Горцы подняли мохнатые папахи.

Их дружба была короткой. Но в сердцах этих людей она осталась навсегда.


5


Давно покинутая башня Виты ожила вновь. По утрам над нею струился дым. Вечерами в окнах теплился свет. Изредка на башне появлялась одинокая женщина, которая долго глядела в ущелье, а потом вновь исчезала в каменных стенах.

Матас тяжело переживала свое горе. Но никто не знал всей меры этой тяжести. Ведь она считала себя одну виновной в несчастье, что обрушилось на их семью.

Друзья не забывали о ней никогда. Дров и хлеба у нее было достаточно. Калой дал ей корову, ягнят, кур, чтоб она отвлекалась от своих мыслей в заботах о хозяйстве.

И, кажется, это помогло. Теперь реже можно было увидеть в ее глазах слезы. Дом она держала так, словно каждый день ждала именитых гостей. Все было выбелено, вычищено, как на праздник.

Зимой Калоя вызвали в правление участка, в Джарах, сообщили, что в помиловании Виты отказано.

Он не сказал об этом даже дома. Но с этого дня всю царскую власть, ее слуг Калой объявил своими кровниками. Неважно, когда он отомстит за молочного брата и за Илью, но отомстит. Он знал, что сделает это.

Весной пахать арендованную землю выезжали, как на войну. Под тряпьем лежали ружья. Боялись налета стражников, казачьих разъездов, которые обезоруживали одиночек, отнимали фамильную ценность: дорогие кинжалы, сабли с чеканной отделкой, шарили в карманах.

Уже все знали о том, что зимой не удалось бедным людям России сбросить старую власть, что войска побили их, посажали в тюрьмы.

И когда Калой вновь оказался в доме, где еще год тому назад студент Мухтар рассказывал, как народ думает устраивать новую жизнь, он сказал собравшимся людям:

- Мухтар много знает, и он хороший парень. Но чтоб живого царя, у которого войска под рукой, можно было убрать одними словами на сходках, так это детские разговоры. Наши проклятья - ему и его подручным во здравие! О чем можно дотолковаться с рысью! Бить их надо везде, где можно! За себя и за других!

Через несколько дней, когда пахари полдничали, как бы мимоходом подъехал к ним Чаборз. Пожелав удачи в труде, он сообщил, что на жалобу горцев о земле пришел ответ.

- В нем написано, — сказал Чаборз, — что земли, на которых поселены станицы и которыми наделены станичники, никогда горцам возвращены быть не могут! - Чаборз помолчал, поглядел на всех и глубокомысленно изрек: - Там написано, что скоро люди, назначенные властью, будут думать, как поступить с безземельными. Значит, мы с вами неглупо сделали, что арендовали эти земли! Сколько они будут думать и что надумают? Должен еще всем сказать, что кое-кто из вас здесь плохо говорит о царе... Я не советовал бы. У власти длинные уши...

- И у ослов!.. — не выдержал Калой, поняв, что речь идет о нем и что кто-то из тех, которые были с ним в гостях, уже успел наябедничать старшине.

- И крепкая тюрьма... - будто не расслышав дерзости Калоя, закончил свою мысль Чаборз. И уже на ходу пожелав «счастливой работы», уехал.

Кто-то голосом, в котором больше звучала обида, нежели уверенность, крикнул старшине вслед:

- Ничего, река никогда не течет по одному и тому же руслу!

Калой нагнулся, поднял с поля ком черной, маслянистой земли, легонько подкинул его на ладони, размял в руке и, вздохнув, бросил обратно, как хлебное зерно.

- Все из-за тебя... Всегда!.. - сказал он так, ни для кого, и пошел запрягать быков. - Отдохнули? Подкрепились? Пора и в плуг!

А плуг, пришедший на смену сохе, недавно купленный плуг, дожидался их, стоя в борозде и сияя серебром полированного отвала. Больше всего любил Калой весеннюю пахоту. Начало всех начал.

Чаборз ехал домой в хорошем настроении. Земли, арендуемые им у казака-хозяина, приносили немалый доход. А то, что горцам было отказано в их просьбе, сулило эту выгоду еще на многие годы.

Мясная лавка в городе недавно была отремонтирована, расширена и приносила хорошие деньги. В общем все было хорошо. Но, когда он свернул к себе во двор и увидел у коновязи чужую горскую лошаденку, под бедным седлом, с овчинными подушками, настроение у него сразу испортилось. Мало ли приезжало к нему разного люда. Старшина все же! И вот на этот раз он почувствовал, что гость, поджидающий его, не принесет ему радости. Бывает так.

- Кто он? — спросил Чаборз жену, отдавая ей нагайку и бурку.

- Не говорит. С утра ждет тебя.

- Коня не расседлывай. Пусть поостынет, - бросил Чаборз и вошел в кунацкую.

Навстречу ему поднялся человек лет пятидесяти, одетый в овчинную шубу, какие носят зимой. Но те, которым нечего сменить, таскают ее на голых плечах круглый год. Черная шапка, черная борода с проседью, бледное лицо, красные веки без ресниц и потускневшие глаза. Один облик гостя производил гнетущее впечатление. «Откуда и зачем этот дервиш здесь?» - мелькнуло в голове Чаборза. Но он не подал виду и мягко заговорил:

- Садись! Садись, гость!

- Да какой я гость! Я недостоин быть гостем в таком доме! Нужда привела меня к тебе.

- Садись! - вторично предложил Чаборз, усаживаясь напротив него. - Откуда ты? Чей? Все ли здоровы у тебя дома?

- Спасибо... пока Бог миловал. Я из Кия. Ты меня не знаешь. Когда-то мы жили в Цоринском ущелье, около вас. Но случилось убийство... И нам пришлось уйти... Это было давно. Я - Махти, сын Тормика. Отца кровники все же убили... Это было, когда мне исполнилось два года. Ты меня не можешь знать. А я и тебя и твоего отца знаю... Вы люди именитые! Вас в народе знают!

Голос у гостя был резкий, напоминающий клекот старого ворона. Он посмотрел на Чаборза сквозь больные веки и, так как тот ни о чем его не спросил, продолжал:

- Ты не подумай, что я вымогатель или попрошайка. Нет. Я просто очень обеднел. Недавно сдохла последняя корова, а у меня дети... В таком положении человек думает... Думает, где бы ему взять или что бы ему продать?.. Взять мне негде, я беден. А родичи у меня сами такие, что им бы кто дал. И продать у меня нечего, кроме вшей... Несчастье это и привело меня к тебе. Но я не пришел просить! Пусть лучше подохну и вся моя семья пусть сдохнет, прежде чем стану просить. Я пришел к тебе продать то единственное, что у меня есть, что никому, кроме тебя, не нужно! Я пришел продать тайну...

Чаборз слушал горца, не понимая еще, к чему тот клонит.

- Ты говоришь загадками...

- Я говорю то, что есть...

Гость умышленно замолчал, чтобы повысить у Чаборза интерес к себе. Но старшина не проявлял никакого любопытства.

- Я был свидетелем... - сказал тогда горец, немигающими глазами уставившись на хозяина, - как умер старшина Гойтемир...

Если б потолок рухнул на голову Чаборза, он не был бы так потрясен, как этим признанием. Кровь прилила к его лицу. Он готов был кинуться на гостя, схватить его за шиворот и вытрясти из него, как из прохудившегося мешка, все, что ему было известно. Но он выдержал взгляд бедняка и спокойнее прежнего сказал:

- За последнее время мне об этом кое-что стало известно. Но я готов выслушать и тебя...

Гость был поражен. Значит, кто-то уже опередил его. Ускользала последняя надежда добыть что-нибудь у этого богача. А может он хитрит и ничего не знает? Надо проверить. Он встал.

- Прости, что побеспокоил. А мне говорили, что вы об этом не знаете ничего... Ну, а раз нашлись другие, раз знаете - мне делать нечего. Пойду.

- Ну, как же так! - воскликнул Чаборз. - Ты человек издалека. Не коснувшись хлеба-соли, от нас никто не уходил! Садись. А потом мне очень интересно сравнить то, что я узнал от других, с тем, что известно тебе. Я слушаю тебя.

Гость понял, что если Чаборз и знает что-нибудь, то он еще совсем не уверен в правде того, что ему известно. Может, еще и купит его тайну... Он сел.

- Хорошо, - сказал он. - Я иду на твою честность. Если то, что я расскажу, еще никто тебе не рассказывал, ты не возьмешь на свой дом греха оставить моих детей голодными... Ты дашь им хоть что-нибудь из своего добра... - Он замолчал, обдумывая, как лучше начать. - В тот день, когда погиб твой отец, я, приехав в гости к родным, ходил на охоту. Мне удалось подранить козла, и я пошел по следу. Звериными тропами я добрался до отвесной скалы. Внизу протекала Асса. На другой стороне шла ваша тропинка. Я поглядел на нее и увидел на горе с одной стороны двух всадников, с другой, внизу - одного. Они двигались друг другу навстречу. Это место, где тропа, огибая гору, проходит над обрывом. Не доезжая до поворота, двое остановились. Один вернулся назад. Другой спешился и продолжал путь. На нем блестела цепь старшины. Это был твой отец. Обогнув гору, он увидел того, который ехал навстречу. Одинокий всадник тоже сошел с коня и стал пить воду. Твой отец сверху прицелился в него из пистолета и выстрелил. Я не услышал выстрела, его унес ветер. Но я видел дымок, который оторвался от дула. Пивший воду кинулся за твоим отцом. Старик побежал вверх. Когда он добрался до поворота, дорогу ему преградил тот, который до этого ехал с ним. Он стоял с пистолетом, наведенным на твоего отца. Как я понял, эти люди были его врагами. Но они не схватились. Некоторое время все трое так и стояли. Потом твой отец запрокинулся и упал с обрыва. От страха крик вырвался у меня из груди. В ущелье шумела река, дул ветер. Меня никто не услышал. Вода унесла Гойтемира... А двое вернулись в горы. Прячась в зарослях я убежал и никому никогда не говорил ни слова. Если бы я объявился, они, не выдавая себя, могли легко покончить со мной, потому что я даже не мог бы остерегаться их. Я не узнал их...

Наступило молчание.

Чаборз все же задал Махти два-три вопроса, из которых узнал лишь то, что один из двоих был очень высокого роста. Махти не совсем уверенно назвал масти коней. У Чаборза сразу мелькнула догадка: высоким был Калой.

- Скажи, - спросил Чаборз горца, - а чем ты можешь подтвердить все это?

- Кораном! - ответил тот, не задумываясь. - Бог и я свидетели, что все это правда! В твоего отца не стреляли. Ни один из них не тронул его пальцем... Я долго думал об этом и решил, что он упал от усталости... На очень крутую гору взбежал он тогда. У него могло лопнуть сердце...

Чабврз задумался, что-то прикидывая в уме, сощурился, словно глядя в далекое прошлое, и наконец изрек:

- Махти, тебе спасибо за то, что ты рассказал. Но в этом нет для меня ничего нового. Вот если б ты мог назвать хотя бы одного из двоих!..

Махти покачал головой.

- А так, ты и сам понимаешь, ничем из твоего рассказа я не могу воспользоваться. Убийцы нет. С кого мне спросить?.. Так за что же мне одаривать тебя?

Махти поник головой:

- Да. Ты прав... Прямого убийцы нет... Что ж, прости меня... Беда и умного толкает на глупость. А что ж с меня-то взять!.. Я пойду...

- Погоди, поешь! - снова предложил Чаборз.

Но горец отказался, встал и вышел. Чаборз последовал за ним. Из общей комнаты показалась Зору. Она отвязала лошадь гостя, подвела ее к нему и подержала стремя, пока тот садился.

- Погоди, - сказала она, когда гость повернул к воротам, и скрылась в сарае. Через минуту она вывела нетель.

- Веди потихоньку. Отдыхать давай. Доведешь - корова будет, - сказала она.

Горец растерялся, оглянулся на Чаборза.

- Не гляди, не гляди! Только скверной жене муж должен растолковывать, что он хочет! А хорошая понимает своего с одного взгляда! - Зору улыбнулась.

Призывая все блага на крышу их дома, на хозяина, на хозяйку и детей, Махти, понукая лошадь, задвигал локтями и погнал свою драгоценную находку детям.

- Да простит Бог грехи ваши!..

Когда он был уже далеко, Чаборз вошел в общую комнату. Зору возилась у плиты.

- Что ты сделала? - спросил он ее сквозь зубы.

Шрам на лбу его побагровел, глаза раскосились. Казалось, он сейчас убьет ее. Но Зору даже не оглянулась. Она молча указала ему на маленькое окошечко, которое соединяло ее комнату с кунацкой.

- Он детьми заклинал тебя, а ты хотел обмануть?.. У меня тоже дети... И если ты не боишься Бога, то я не могу, чтоб они расплачивались за тебя! Ты же ведь ничего не знал об отце!..

- А кто тебе разрешил добром распоряжаться?!

- За меня ты недодал моим родителям шесть коров... Теперь за тобою - пять... - жестко ответила Зору и вышла с подойником.

Чаборз только скрипнул зубами.

Справедливости ее дивились люди. И он ничего не мог с этим поделать.

Чуть свет Чаборз отправился в Ассиновское ущелье, к тому месту, о котором рассказал Махти. Сотни раз он ездил по этой тропе днем и ночью, зимой и летом и никогда не обращал на нее внимания. Разве только тогда, когда вода сносила какой-то из тринадцати мостов и надо было выгонять людей, чтобы снова навести его. А теперь он ехал и присматривался к каждой каменной ступеньке, к каждому обрыву. Да. Здесь смерть всегда шла рядом с человеком. И один неверный шаг мог стать его последним шагом.

Но вот и поворот и обрыв, о котором рассказывал Махти. Чаборз слез с лошади и шаг за шагом начал осматривать каждую петлю дороги, каждый камень. Он постоял на том месте, где в последний раз стоял Гойтемир. Заглянул вниз - и голова пошла кругом. Асса нагоняла волны - одна на другую, и не было им конца. Пропасть стала тянуть его. Чаборз отпрянул... По тропинке он спустился вниз. Узкий клин каменистой земли уходил под скалу. Чаборз побрел, спотыкаясь о камни, по этой земле, сам не зная зачем.

Местами ноги его проваливались в песок. И когда он уже собирался вернуться, он наступил на палку, которая одним концом ушла в ил, а другим поднялась вверх. Чаборз увидел рукоятку кремневого пистолета. Он вытащил его. Вытер. Это был пистолет Гойтемира. Находка потрясла Чаборза. Старшина как бы из могилы вкладывал в его руки оружие и требовал завершить то кровавое дело, которое не удались ему.

«Да, - подумал он о Калое, - тесно нам ходить по одной тропе. Не разойтись. И я постараюсь, чтоб сошел ты... как некогда здесь сошел мой отец...»


6


С тех пор как Матас поселилась в башне мужа, она жила надеждой однажды встретить на пороге Виты. Она старалась сделать свое гнездо таким уютным, чтоб Виты никогда уже не захотелось возвращаться в город, который показал ей так много хорошего, но и принес такое горе, которое не могло быть искуплено ничем. Она следила за собой, старалась сохранить свежесть и красоту. И все же в последнее время она похудела, хотя румянец на щеках и золотистый блеск в глазах говорили ей о том, что Виты остался бы ею доволен.

Однажды, когда Матас пришлось пойти на похороны родственницы в соседний аул, там оказались женщины из Джараха, и они, не зная, что отказ о помиловании держался от нее в секрете, начали высказывать ей сочувствие.

Вернувшись домой, Матас слегла. Через день она попросила, чтоб ее навестил Калой. Он пришел. Матас встретила его, сидя в постели. На ней было голубое платье с белыми цветочками и оранжевый кашемировый платок. Она посмотрела на Калоя грустными глазами, улыбнулась ему и спросила:

- Брат мужа (чаще всего она так называла Калоя с тех пор, как вышла замуж), ты обманул меня?

Калой не ожидал этого вопроса. И прежде чем успел что-то придумать, встретил такой прямой и такой умоляющий взгляд, что не выдержал и опустил глаза.

- Да. Я соврал...

Матас прижала платок к лицу, подождала немного и, успокоившись, сказала:

- Это неплохо, что ты соврал... Тогда хоть надежда была... А что у меня теперь?..

Сильный, как дуб, Калой показался себе ничтожно маленьким и беспомощным. Его ум искал, что сказать этой женщине, и не находил ничего. Наконец мысль все же озарила его. Он опять почувствовал под ногами почву, обрел силу и, смело посмотрев ей в глаза, заговорил:

- Матас, не было у Виты тебя - и не было у него ничего! Ни дома, ни родных! С тобой он узнал счастье. Дороже тебя у него нет ничего! Я не знаю, говорил ли он тебе об этом или нет, но мы братья. Одногодки. Мы делились друг с другом... И я эту правду тебе говорю!

Матас слушала его со счастливой улыбкой на лице. Эти слова ласкали ее душу. Глаза просили продолжать.

- Ты не трави свое сердце. Береги себя. Мы обязательно получим от него весточку и тогда соберем тебя в путь... Все, что тебе нужно будет, - вещи, деньги - я все добуду! И, ты поедешь туда, где будет он. В Сибири есть русские, которые не арестованные. Поселишься у них, найдешь дорогу повидаться с ним. А там вместе решите, что делать!

Матас расплакалась. Но это были слезы радости. Калой снова вдохнул в нее жизнь. Ей хотелось сейчас же встать и начать что-то делать.

- Брат мужа! - воскликнула она. - Ты исцелитель! У тебя доброе сердце и умная голова! - Она попыталась встать. Но комната покачнулась в глазах, и она снова легла в постель. - Простыла я... Ночью был сильный кашель... Это пройдет! Ты мне дал такой амулет, против которого не устоит ни одна болезнь!

Весело пошутив с нею еще, Калой ушел. Однако болезнь и слабость ее очень встревожили его.

Вернувшись к себе, он собрал своих и сказал:

- Матас больна. Она очень больна. Не давайте ей знать. Кормите ее жирным. Ты, - обратился он к брату, - подстрели одного-двух барсуков. Стопите сало и пусть пьет. Надо будет тайно скормить ей несколько ежей... Если я не ошибаюсь, у нее кашель *... А ошибиться мне трудно. Я на всю жизнь запомнил писаря, который учил меня, запомнил и Гарака... Они и сейчас, как живые, стоят перед глазами и кашляют... Эта болезнь входит в человека вместе с горем!..

Дожди в том году прошли хорошие. Кукуруза всходила темная, сочная. После первой прополки стебли укрепились. Оставалось проредить их, подбить и ожидать урожая.

Горцы торопились покончить с работой на плоскости, чтобы успеть перейти на поля в горы, где все росло и созревало позднее.

Дел оставалось на день, на два, когда неожиданно к ним подъехал верхом на доброй лошади седоусый казак в каком-то чине и с ним трое помоложе.

- Ну, как работается? - спросил он ближайшего горца. Тот улыбнулся, но ничего не ответил. Не понимал языка.

Стали подходить другие. Запыленные, почерневшие от солнца и ветра, в серых от пота рубахах, они загибали полы своих войлочных шляп и с любопытством смотрели на приезжих.

Опираясь на тяпку, как на трость, подошел Калой. Женщины остались на своих местах, но и они с интересом смотрели на чужих людей.

- Так никто из вас и не понимает по-русски? - спросил усатый, когда все собрались и обступили его.

- Мало понимает... я... - ответил Калой.

- В прошлом году я сдавал вам эту землю по десять рублей за десятину. Понял? В этом году такой цены нет. Вы по десять рублей дали и еще по пяти за десятину с вас причитается! Понял?

- Что он говорит? - зашумел народ.

Калой объяснил. Шум и галдеж поднялся еще больше.

- Чего они орут? - спросил Калоя усатый. Вместо ответа Калой сам задал ему вопрос.

- Ты кто?

- Как кто? Я хозяин этой земли! - возмутился усатый. - Еще тыкает, будто я с ним свиней пас! Ровня нашлась! - Он с возмущением оглянулся на своих.

- Два года мы здесь работаем... - не обращая внимания на его тон, ответил Калой. - Один раз ты мы не видел. Кто ты - мы не знаю. Тот год - десятина один тум *, еще один полвина мы отдал Чаборзу. Эта год - тоже отдал. Что надо?

- Экая бестия! Понимай его! Я говорю: один туман в прошлом году вы давали. А в этом - один не пойдет! Еще половина надо!

- Отдал! - воскликнул Калой, поняв, чего тот от них добивается. - Мы твой не знаю. Мы знаю Чаборз. Мы его один половина туман отдал тот году. Теперь тоже отдал. Один половина. Иди возьми. Там твой деньга!

- Ну, ежели Чаборз надувает вас, это ваше дело! А я с него брал по одному туману. А коли вы мне через три дня еще по пяти рублей не внесете, я всю эту вашу зелень потравлю!

Горцы не поняли. Даже Калой.

- Табун, говорю, напущу сюда! Кукуруза ек! Корова, бык кушать будет!

- Нельзя, - строго сказал Калой. - Эта корова кушайт нельзя. Это луди халеб. Наша халеб. Луди, дети, что будим кушайт? Нельзя. Чаборз визял твой деньги. Наша дела нет. Чаборз дело.

- Ах, вот как! Так иди ты к своему Чаборзу и скажи ему. А я бегать не буду! Не принесет он в три дня - ничего этого не будет! - Он показал на зеленое поле пухлой рукой. Лицо его лоснилось. Красная шея тугой складкой лежала на белом воротнике бешмета.

- Нельзя, - снова сдерживая гнев, спокойно ответил Калой. - Луди умирайт будит!.. Голодни...

- А я не обязан кормить вашу орду! Предупредил - и знать ничего не знаю! - И, повернув холеного коня, он уехал вместе с другими, покачиваясь широкой спиной.

У горцев опустились руки. Новая беда нависла над ними нежданно-негаданно.

Они обступили Калоя и ждали, что он им скажет. Калой передал весь разговор.

- Эта жирная свинья, видимо, говорит правду, - заключил он. - Чаборз драл с нас по пятнадцати рублей, а у него арендовал по десять! Пять рублей брал себе!

Подошли встревоженные женщины.

- Что же делать?

- Если он исполнит угрозу, мы пропали!

- Не посмеет! Где это видано, чтоб хлеб губить! — кричали другие.

- Да хватит вам галдеть! - замахал рукой беззубый старик. - Дети вы, что ли? Надо думать, как быть! Эта беда хуже града. От того хоть солома остается, а эта угрожает всему!

- А чего думать, - крикнула из задних рядов Суврат. - Идите к Чаборзу и скажите, чтоб он сейчас же свез наши деньги хозяину! Да и за прошлогодние, если б было кому, надо было с него спросить!

- Правильно! - поддержал народ.

На этом и порешили. Отрядили двоих съездить к Чаборзу, а их работу артелью приняли на себя.

Посланные вернулись ночью. Чаборза дома не оказалось.

- Уехал куда-то, - сказала жена и обещала передать мужу. То же повторилось на другой день.

К этому времени все кончили работу, и нужно было отправляться домой. Но как покинуть поле, которому посулили такое? А вдруг хозяин сдержит слово?

Посоветовались и решили женщин отправить домой, а самим покараулить еще денек. Может быть, человек был пьян и просто решил попугать их?

Сложили вещи, навьючили лошадей. И караван, сопровождаемый женщинами, направился в горы.

Уходя, Дали отозвала в сторону Калоя и, заглядывая ему в глаза, тихо, чтоб никто не услышал, сказала:

- Ты у начальства на заметке. Всегда все на себя берешь... Я очень прошу, не рискуй зря! Я боюсь... Ты видишь, что с Матас?.. Не оставь свою семью так же! Будь что будет с посевом... Но нам нельзя без тебя...

В этот день к Чаборзу поехали те, что уже были раньше, и беззубый старик цоринец.

Чаборз не возвращался.

- Зору, - сказал цоринец, - может приключиться большое разорение людям... Твой муж подвел нас. Он два года обирал нас, а теперь из-за него нам грозит разорение. Вся наша надежда в этой земле! А вся власть у станичников. Они могут все. Им ничего не жаль. Подумай. Ты - тоже хозяйка этого дома. Подумай. Ведь деньги-то все вместе едите! Может, отвратишь беду?

- Если б он был здесь! - вырвалось у Зору. - А что я могу без него? Я даже не знаю, куда, к кому идти, кто этот хозяин... Но я спрошу у мужчин нашего села... Да и он, может, еще вернется...

Горцы ушли. Зору металась по селу до рассвета, но ничего не смогла узнать. Чаборз не имел привычки посвящать других в свои дела.

Ночь выдалась тихая, звездная. Поздно взошла желтая, страшная луна. Она тускло осветила поле кукурузы. Вдали черной стеной встали горы. Люди развели один на всех костер. Тревога сблизила их. Что будет завтра?.. Поужинали. Устроились вокруг огня. Кто лег прямо на траву и, положив голову на руки, смотрел, как разгорался хворост, кто задумчиво глядел на языки пламени, улетавшие вверх, и подбрасывал в костер ветки.

- Если завтра действительно явятся эти свиньи, что делать будем? -спросил самый старший здесь, беззубый старик, оглядывая всех щелочками маленьких глаз, на которые сползли длинные, прямые, как щетина, брови.

Все молчали.

- Что сказать? - промолвил Калой. - Кто знает, что будет? Если удастся, отстоим поле...

- А я думаю, мы свое все равно у Чаборза возьмем! - откликнулся кто-то позади.

- Сказать легко! - заметил другой.

- Ну что ж, если мы такие бессильные, надо собрать и отнести старшине штаны! - воскликнул старик.

Ему никто не ответил. Тишину ночи нарушали только бесчисленные сверчки.

- Горишь! — вдруг крикнул старик сидевшему напротив мужчине. Тот подпрыгнул, схватился за мотню и отдернул руку. Его подняли на смех. Испугавшийся, желая скрыть смущение, рассмеялся и сам.

- А что мне их беречь? Штаны, я говорю, если все равно завтра Чаборзу понесем!..

Но случай не развеселил горцев. А немного погодя, они незаметно стали засыпать.

Калою вспомнилось детство. Сколько раз вот так он с ребятами сидел у костра! Вспомнилась скала Сеска-Солсы, на которую он убегал от всех тягот жизни и находил радость в своем рожке... А куда убежишь теперь?.. Куда спрячешься? Кому пожалуешься? Самому надо решать свои дела. Да и только ли свои?.. И Калой запел. Он пел тягуче, тоскливо и длинно.


Мы родились ночью, когда щенилась волчица,

Имя дали нам утром, под барса рев заревой.

Выросли мы на камне, где ветер в сердце стучится,

Где снег, как смерть, нависает над бедною головой.

Но мы никогда не сдадимся.

Накинем ветер, как бурку,

Постелью нам будут камни, подушками - корни сосны.

Проклятье врагам и рабам их, собакам лохматым и бурым!

Их кровью заставим мочиться, когда доживем до весны... *


Заснули люди.

Незаметно заснул и старик, утомленный всей своей длинной дорогой жизни.

И только посветлевшая луна, догоравший костер и песня Калоя оставались вместе до самого рассвета...

На заре пришел ветер. Зашумел в шелковых листьях кукурузы, поднял на поле рябь, как на воде, и укрылся в ближайший лесок. От его шума проснулась иволга, увидела на востоке белесые полосы неба и, словно боясь опоздать, первой возвестила миру о приближении утра.

Долго ее настойчивый и звонкий голос раздавался один. Потом ответил снегирь, запиликала синичка, пробудившись, ожил весь лес.

Калою снилось ущелье, шумящий поток реки и дождь...

Вот большая капля упала ему на лицо, упала другая... Он открыл глаза. Было ясное утро. Ни облачка на прозрачном, голубом небе... И снова капнуло. Он повернулся. Над лицом его свисали изогнутые сабли кукурузных листьев. На кончиках их - капельки росы...

Калой сел и сладко потянулся.

Помывшись в ручье, позавтракав тем, что оставалось, горцы ушли с открытого места под дикую грушу и стали ждать. Без дела время тянулось медленно и долго.

Двое, что были помоложе, сходили на ближайший курган и оглядели окрестность. Нигде ничего тревожного не было видно. Через час-другой посмотрели еще раз, и опять та же безмятежно-спокойная природа в лучах яркого летнего солнца. И людям стало смешно и неловко друг перед другом за свои опасения. Как можно было поверить, что кто-то решится уничтожить такой труд, труд, от которого зависит жизнь сотен людей? Конечно, хозяин земли сдерет с Чаборза еще по пятерке. Но народ от этого не пострадает. Он заплатил свое.

Надо было торопиться домой, и горцы поднялись и пошли на дорогу, которая проходила мимо пашен. Впереди, опираясь на посох, шагал старик.

В это время кто-то из них заметил в стороне пыльное облачко. Оно постепенно росло, и скоро за ним стало видно смутное очертание какой-то массы.

- Не может быть... - прошептал побледневший старик. - Не знаю, это то, что нам обещано, или другое, но это табун...

Еще через мгновение ветер отнес пыль в сторону, и все стало ясно. Шел табун из многих сотен голов. А за ним двигалось человек пятьдесят конных погонщиков, за плечами у которых были винтовки.

Сомнений не оставалось. Они двигались сюда.

- Что делать? Как остановить? — закричали люди.

- Может быть, они еще поговорят с нами? Мы расскажем, что Чаборза не было дома... Только не лезьте в драку! Видите, сколько их. Все с оружием! Да и подмога может быть в том лесу! Раз уж суждено такое, так им на радость хоть не оставим наших семей в сиротстве! - кричал старик.

А табун шел. Разноголосое мычание доносилось сплошным ревом. Погонщики гикали, улюлюкали, свистели, рассыпая удары бичей, как выстрелы.

Жалкой казалась кучка землепашцев, которая пыталась прикрыть собой огромное синее поле, расстилавшееся позади.

Вот живой поток, вытянувшийся по дороге, под ударами бичей повернул вправо, к людям, и, сотрясая землю, устремился вперед.

- Нельзя!!! - закричал в отчаянии Калой, подняв вверх руки.

- Нельзя! Нельзя! - закричали горцы. Для большинства из них это было первое слово, произнесенное на русском языке. Их голоса потонули в реве животных.

Люди пятились, размахивая руками, палками, швыряя комья земли в остервеневшее стадо. Но на передние ряды сзади напирала вся масса, и, отворачиваясь от ударов, быки и коровы шли напролом.

Никто не заметил, как на дороге, со стороны гор, показалась вскачь несшаяся арба. У табуна арба остановилась. С нее спрыгнула женщина и кинулась наперерез стаду. Она сорвала с головы платок и, размахивая им, что-то закричала погонщикам.

Но ее никто не услышал. Животные настигали людей, и тем ничего уже не оставалось, как только спасать себя, держаться на ногах, чтобы не быть растоптанными насмерть. С искаженными лицами, как в бурном потоке, стояли они, застигнутые стадом.

В этот миг Калой увидел: взмахнув рукой, упала сбитая с ног женщина...

Он кинулся к ней, расталкивая животных, отводя от себя их рога, нанося им удары. Вот он уже над ней... А стадо ревет, бушует вокруг, слепо тычутся морды... Калой хватает широкие рога, устремленные на него, упирается в них... Ноги уходят в землю. Мышцы его каменеют, вздуваются жилы... Еще миг - и хрустнет спина... И тогда, собрав все свои силы, он рывком сворачивает быку шею, и тот замертво валится на бок... Еще и еще раз хватается он за рога. Животные падают друг на друга, роют копытами землю... В ужасе шарахаются от них другие... А Калой стоит с налитыми кровью глазами, дикий, готовый валить их без конца...

Вот он пришел в себя, поднял женщину. Лицо, руки, тело ее в крови, в земле...

Стадо редело. Наконец последние быки и коровы промчались мимо. Проскакали угрюмые погонщики, с опаской поглядывая на человека, который на их глазах совершил чудо. К Калою с разных сторон бежали горцы. Пот и пыль грязными ручьями текли по их лицам, по изодранным телам.

- У народа, который забудет этот день, пусть не живет потомство!.. - как безумный закричал Калой.

- Амин! - откликнулся старик.

Молодые люди приняли от Калоя женщину, понесли к арбе.

- Да это ж его жена! - воскликнул старик, глядя ей вслед.

- Чья жена?

- Чаборза!

Калой с трудом понял старика. Он нагнулся, поднял платок Зору. В завязанном конце его сквозь шелк блеснули золотые.

- Спасти пришла! - сказал старик. - Нас спасти...

А табун мчался уже далеко, вытаптывая поле. Зеленое, после его копыт оно превратилось в серую грязь с истерзанной листвой. Ни один горец больше не посмотрел в его сторону. Души их были преисполнены чувством гадливости и презрения к грубой силе, бессмысленно подвергшей уничтожению их тяжелый человеческий труд.

Набив арбу свежей травой, горцы уложили на нее Зору, прикрыли пастушеской буркой, которую носил и ее отец, и, окружив тесным кольцом, повезли домой.

Печальная процессия проходила через аулы, что стояли на пути. К ним присоединялись все новые люди. Толпа росла. И когда арба подходила к дому Чаборза, народ, следовавший за ней, заполнил всю ширину улицы...

Все эти дни Чаборз скрывался за селом, на своей мельнице. Он ел жареные лепешки из свежей муки, молодую баранину, пил пиво и спал. Мельник и его жена никому не говорили о нем и только узнавали для него, что происходило на поле.

Чаборз пронюхал, что хозяину земли стало известно, как он плутует. Боясь встречи с ним, да и со своими, он решил пересидеть здесь, пока люди не кончат полоть. А там можно будет что-нибудь придумать! Мельник рассказал ему и об угрозе хозяина уничтожить посев. Но Чаборз только презрительно улыбнулся: «Шутка ли! Уничтожить посев!»

На рассвете четвертого дня он послал мельника посмотреть, что делается на поле. Тот не увидел там ни души.

Успокоенный Чаборз вернулся домой. Он хорошо отдохнул за эти дни, считал, что перехитрил хозяина, и у него было хорошее настроение. Оно немного испортилось оттого, что не было дома Зору. Но дети сказали, что она выехала налегке. Значит, скоро вернется. Он прилег и заснул крепким утренним сном.

Проснулся Чаборз от пения мюридов. «Что это? - подумал он. -Умер кто-нибудь, что ли?» Накинув на себя верхнюю одежду, он вышел во двор. Пение приближалось. Никого не было видно.

Но вот из боковой улицы выбежали дети. Перегоняя друг друга, они кинулись к его двору и стали карабкаться на деревья, которые росли перед забором... Не успел Чаборз крикнуть на них, как показалась лошадь с арбой. Ее под уздцы вел какой-то оборванец. С боков и позади шла толпа.

- Оллохума сали алла-а-а! Мухаммади во ал-ла а! Али сайедин Му-хаммад... * - запевал мюрид высоким голосом, и ему вторили остальные.

«Это моя лошадь... моя арба... Зору везут...», - подумал он.

Первым желанием было кинуться к ней... Но Чаборз удержался. Какой горец не умеет владеть собой, когда приходит к нему беда? Лицо его стало серым. Но он спокойно подошел к воротам из жердей и, широко открыв их, отошел в глубь двора, готовый лицом встретить свою беду. В стороне мелькнули его перепуганные дети. «Сироты...» - пронеслось в его голове. Сердцу уже некуда было падать.

Может быть, только сейчас он понял, чем для него была Зору... Она была добро и правда его дома. Без нее оставалась злоба и ложь...

- Оллохума сали алла-а-а... Мухаммади во алла-а... Али Мухаммада во сали...

Песнопение заполнило весь мир, все уголки его двора, его души и остановилось у ворот.

Во двор вошла арба, окруженная только одними женщинами. Горцы, грязные, босые, в изодранной одежде, многие без шапок, остановились в воротах, а толпа односельчан Чаборза встала за забором.

- Что случилось? — спросил Чаборз того, который ввел арбу.

- Упала под ноги стада, которое топтало наши посевы...

Чаборз хотел спросить, жива ли она, но, когда услышал о стаде, слова замерли на его губах.

В это время женщины понесли Зору. Раздался стон... «Жива! Жива!» - закружилось у него в голове. И от этой своей радости, позабыв обо всем на свете, он широким жестом пригласил людей во двор.

- Заходите! Что ж вы остановились там?! Здесь найдется кому вас принять!

Но никто не шелохнулся. Горцы смотрели на него. Взгляд их был тяжелым.

- Чаборз! - выкликнул старик цоринец. - Вот при этом твоем народе, с которым ты живешь, я скажу тебе несколько слов. Ты не отдал наших денег хозяину, и он лишил нас труда и хлеба. Ты прятался здесь три дня и три ночи и предал нас. У нас нет теперь ничего! Мы должны все свое получить с тебя или взять твою кровь. Нас много. Много фамилий. С одной из нас гойтемировцы могли б тягаться. Но с целым обществом — никто не в силах!

По мере того, как говорил этот маленький, щуплый, беззубый старик с измазанным лицом, в разорванной рубахе, в глазах людей он становился грозным великаном, которому ничто не страшно и все под силу.

Позади старика стоял Калой. Рубаха его тоже лохмотьями висела на поясе. Бока и грудь были в кровоподтеках и ссадинах с запекшейся кровью. Но руки, каких еще не видел никто, в знак глубокого уважения к своему народу были опущены вниз. За ним стояли все остальные.

- Люди! - обернулся старик к жителям аула. - За мною двадцать восемь мужчин из тринадцати тейпов! Скажите: хватит ли у нас силы бороться против одного мужчины, бороться против одного рода или откупиться от него, убив этого человека?

- Конечно, хватит! - ответил за всех старший из местных жителей.

- Ты слышал это, Чаборз? - спросил цоринец старшину. Тот не ответил. Глаза его налились ненавистью и страхом.

- Тогда я скажу тебе еще... — Он достал из кармана платок Зору. — Вот деньги, которые ты украл у нас и у казака-хозяина! — Он высыпал золото на ладонь. И люди увидели блеск его. — За них ты продал нас. Но мы не причиним зла этому дому... Потому что Зору принесла их, пришла спасти нас, чего не сделал ты! И еще, - он помолчал, - потому, что, по горскому обычаю, вражда с женщиной - позор! А в этом дворе она поступила по-мужски. А ты - женщина!

Чаборз рванулся к старику. Но Калой встал с ним рядом.

- Сними цепь старшины! - услышали люди голос Калоя. Чаборз отступил.

- Не ты мне ее дал и не ты возьмешь! - яростно закричал он. Но в его голосе уже слышался надрыв и слабость.

- Не я дал. Не я и возьму, - согласился Калой. - Но вор... вор... -загремел он над головой Чаборза, - не может быть нашим старшиной! Сними цепь, или мы сами снимем ее! Это я говорю.

Взгляд Чаборза заметался. Он искал в толпе односельчан своих дальних родственников, на которых можно было бы опереться. Но те предусмотрительно исчезли. А больше ему не от кого было ждать помощи.

Чаборз в сердцах сорвал с себя цепь и ударил ею о землю.

- Я рад избавиться от вашего ярма!

- Это не наше ярмо, а твоя царская выслуга! Ему и снесешь... - сказал Калой.

- Эй! — позвал он какого-то парнишку и высыпал ему в руки золото.- Отдай хозяйке... А это тебе! - он швырнул Чаборзу в лицо головной платок Зору.

Тот взвыл, как раненый, и прыгнул к Калою. Но горцы схватили его за руки и, передав жителям аула, пошли на дорогу.

- Послушайте! - обратился к ним старик с седою бородой. - Не уходите. Будьте гостями нашего аула! Не отвергайте наш хлеб-соль! Мы не виноваты ни в чем!

- Баркал! - ответил цоринец. - Не обижайтесь! Но до тех пор, пока общество вашего аула будет держать у себя этого нечеловека, до тех пор никто из нас никогда не зайдет под ваш кров и не заключит с вами родства!

- Послушайте! - снова закричал старик. - Хоть за селом подождите. Не позорьте нас! Мы принесем вам одежду на плечи!

- Баркал! - ответил Калой. - Мы обнищали. Но нищими мы не были и не будем никогда!

На глазах у аула они уходили в синие камни своих гор и вскоре скрылись, утонув в густых зарослях кустарника.

- Мужчины! - восторженно сказал тамада аула. - Мужчины они!..

Был поздний вечер, когда горцы пришли на развилку тропы, откуда каждый должен был идти своей дорогой: цоринцы прямо, эгиаульцы вправо.

- Старик! - сказал Калой. - Ночь идет. Сверни к нам. А утром пойдете домой. Не будет гостей почетнее вас.

- Спасибо, мальчик! - ответил цоринец. - Говоря по правде, нет желания сейчас ходить по гостям... Не с таким сердцем мы...

- Что вам сказать? Дело ваше! - Калой пожал плечами. - Только не сильно горюйте! - обратился он к спутникам старика. - Бог взял здесь, Бог даст в другом месте!.. Если б по-моему, я хотел бы, чтоб вечно цвела весна! Люблю пахать! Ну а если не дают! Если нет житья, если издеваются, если жульничают, если травят, врут, что делать? Неужели умирать с голоду, глядя, как они жиреют? Я буду брать свое силой! Мстить, покуда земля не станет моим одеялом, раз мне не суждено быть хозяином ее. Двух смертей не бывает. У кого не заячье сердце, тот будет с нами. А ты, старик, пока я жив, в хлебе не будешь нуждаться, если за деньги его будут продавать!

Обнявшись, они расстались.

- Даже мышь старается укусить, когда ее душат... - сказал цоринец своим, когда эгиаульцы ушли. - А мы - люди... Держитесь этого мужчины. У него хватка волка, сердце льва.

Весть о гибели поля и том, что было у Чаборза, как на крыльях прилетела в Эги-аул.

Калой и его односельчане еще брели по ущелью, когда их жены со слезами на глазах метались от башни к башне и делились навалившимся горем.

Бывала засуха, бывало, когда ливни и ливневые потоки смывали земли, и народ терпел бедствие от природы. Во время войны солдаты полуцаря Эрмало (да сгорит он в огне!) сжигали поля и посевы, вырубали леса. Но то была природа, то была война. А как же можно, чтобы в мирное время из-за корысти двух человек страдало столько народу?

- Что случилось, того уже не вернуть! - сказала Дали собравшимся к ней подругам. - Я думаю, мы должны сделать все, чтобы облегчить нашим мужьям их сердца... Выйдем за село и без стариков и старух встретим их, согреем женским словом.

И они вытерли слезы, надели свои лучшие платья и пошли. И, как прежде, запели песни о юношах, о рыбке-форели, о смелом соколе.

Далеко за аулом, на бугре, откуда была видна тропа, на которой должны были показаться их мужья и братья, они остановились и сели на траву...

Калой и его друзья еще издали увидели смутные очертания аула и свет в окнах. А немного погодя, услышали песни... Пели женщины.

- Не знают, с чем мы идем... - грустно сказал один.

- И где-то у тропы сидят... Пойти в обход, что ли? Как в таком виде показываться?! - предложил другой.

- А мы не сваты! Идем к себе! Кого стесняться? Кого обманывать? Битые мы сегодня! - сурово ответил Калой и пошел первым. И вот уже слышит он и слышат все голос той, которую народ годами привык называть Малхаазой...

Горцы остановились: не спугнуть бы! Дали пела их любимую старинную песню:


Костры мы поставим в пещерах и шашек дамасских концами

Усилим огонь их. И пулями пробитые башлыки

Накинем на сыновей мы, пускай они за отцами

С неправдой схватятся в битве, когда умрут старики.

И нашим любимым мы скажем: мы ждали с набега так долго,

Я ждала - и вот я целую, я ждала, не смела устать,

Я даже тогда целовала б, когда бы уста, как у волка,

От крови врагов багровели, но я б целовала уста!

Я дам ему карак и пива, сушеного турьего мяса,

Я косы отрежу, чтоб косы пошли на его тетиву.

Сама наточу его шашку, когда он уснет, утомяся,

А если он ранен и стонет, и кровью он моет траву,

Спою ему песню, и песней заставлю рану закрыться,

Напомнив о том, что весь род его - вольный и боевой,

О том, что родился он ночью, когда щенилась волчица,

Что имя сыскали утром, под барса рев заревой...*


- Спою ему песню и песней заставлю рану закрыться!.. - повторил Калой. - Волки, молодцы вы мои! Вот они, наши сестры и жены! О! Они знают, что у нас раны! И они вышли, чтобы эти «раны закрылись...» Что не под силу нам, если с нами они?!

И он быстро, почти бегом, стал подниматься по тропе. А им навстречу с горы в свете вчерашней красно-желтой луны спускались женщины. Когда они сошлись, Калой спросил:

- Знаете ли вы, что с нами случилось? Узнаете нас?

- Нам все известно - крикнула в ответ Суврат. А Дали вдохновенно пропела:


Известно и то, что летом линяют все звери лесные!

И то что зимой на медведе будет и сало и шерсть!..

Были бы острые когти, были бы зубы стальные,

Были б сердца мужские и незапятнанна честь!..


7


Кончилась прополка в горах. Калой и Иналук поехали в Назрань искать человека, чтобы написать жалобу на Чаборза и на хозяина земли за их обман и самоуправство. Просить начальство заступиться за горцев и заставить виновных возместить убытки за погубленный урожай или хотя бы вернуть арендные деньги и посеянное зерно.

Жалобу эту написал им ингуш - учитель единственной двухклассной школы, которая была в крепости. Он даже пошел с ними к писарю начальника участка и вручил ему их бумагу. Но когда они вышли, он безнадежно махнул рукой:

- Я думаю, не найти вам у них ничего! Гиблое это дело, как камень, брошенный в речку, - сказал он, расставаясь с братьями. - Как бы вам еще не нагорело за то, что вы заставили старшину снять цепь. Начальники злы стали. Везде и во всем видят бунт...

Расставшись с учителем, братья пошли на вокзал посмотреть на поезд. Это было особое удовольствие. Доехать до Назрани и отказать себе в этом они не могли.

На радость им поезд скоро пришел.

Хоть братья и видели и знали, что паровоз железный, но им он казался живым чудовищем.

- Ты погляди, как пыхтит, как дышит... Нелегко и ему! - говорил Калой.

А когда паровоз свистнул и пошел, он вздрогнул, как ребенок. Удивительное это было зрелище, когда на колесах один за другим уползали привязанные друг за друга целые дома вместе с людьми!

- Да, - сказал Иналук, вздохнув, - весь ум на земле Аллах отдал христианам!

- Зато на том свете мы вечно будем в раю, а они в аду!.. — ответил Калой.

- Об этом мы ничего не знаем... - в раздумье сказал Иналук.

- Как ты не знаешь? А Коран?

- Очень просто, - ответил Иналук. - Вот эту машину я сейчас видел и трогал. А что на том свете, мы узнаем, когда умрем. Но кажется мне, что тот, кто на земле придумывает такие вещи, как эта арба, на которой за один раз может уехать целый аул с вещами и со скотом, -тот и на том свете придумает себе что-нибудь хорошее!

- При мне, я прошу тебя, так не говори, - сказал Калой серьезно. - Это начало неверия. А все наши беды только из-за него.

Иналук не стал ему возражать.

Они зашли в лавку, чтоб купить кое-что для дома. Женщины просили их достать мыла. Они давно уже перестали мыться и даже стирать глиной и золой. А Дали намекнула мужу, что ей хотелось бы иметь железку, которая делает одежду гладкой.

За прилавком стоял пожилой ингуш в зеленом сатиновом бешмете с серебряной цепочкой поперек груди. На голове у него была красная турецкая феска. При первом взгляде на него братья поняли, что перед ними старший сын Гойтемира, которого они видели когда-то только в детстве. Он был похож на отца, как две капли воды.

Купец, не глядя, поздоровался с ними, продолжая взвешивать соль и ссыпать ее в сумку женщины. Та внимательно следила за его руками и, не выдержав, возмущенно воскликнула:

- Эй, мужчина, что же ты делаешь? Ты же на каждом весе обвешиваешь меня!

- Не говори глупостей! - возразил купец.

- Ты же мусульманин! - не унималась покупательница. - А мусульманину пользоваться чужим добром - грех! В судный день с тебя спросится за это!

Сын Гойтемира посмотрел на нее, словно увидел в первый раз, а потом расхохотался, не стесняясь гнилых зубов.

- Дура! - сказал он наконец. - Так до судного дня надо же мне чем-то прожить?

Ошеломленная откровенным признанием и не найдя что ответить, женщина ушла, бормоча что-то себе под нос.

Калой с интересом наблюдал за развеселившимся богачом. «Вот, оказывается, каково семя Гойтемира... Пауки! И смерти не боятся!»

- Если не столкнешься с глупым, не узнаешь и своего ума — самодовольно гудел хозяин магазина, с трудом переставая смеяться. — Она не знает, что если купец не выгадает, когда покупает товар, то на продаже его он уже никогда не наживется!.. Чем могу быть для вас полезен?

Сделав нужные покупки, братья ушли. Они не заметили, как сын их бывшего старшины исподволь приглядывался к ним. Задав один лишь посторонний вопрос - не горцы ли они - и получив утвердительный ответ, он изменился в лице...

Домой братья возвращались ночью, чтобы меньше было встреч. Потому что каждая из них - с сельской ли милицией или с казачьим разъездом — могла сулить только неприятности. А в горы невозможно было проехать незамеченными ими.

Ехали тихо, думая о своем. Но вот слабый попутный ветер донес голоса, конский топот... Следом ехало несколько всадников.

- В кусты! Пропустим! - приостановил Быстрого Калой.

- Потом все равно обгонять! На развилку! Посмотрим, куда свернут, и - в другую! - ответил Иналук.

Братья на рысях помчались к перекрестку.

Но их уже заметили. Конский топот усилился. Началась погоня.

- Стой!.. Стой! - услышали братья и по-русски и на своем языке. И прежде, чем они решили, что делать, раздались выстрелы.

Над головой просвистело несколько пуль. У Быстрого подломились ноги, и он повалился. Калой упал вместе с ним, но тут же вскочил.

- Вперед! - крикнул он приостановившемуся Иналуку. - Уводи за собой!.. - и скрылся в кустах.

И тотчас проскакало шесть человек сельской милиции.

- Они на одной лошади! Далеко не уйдут! - крикнул их начальник, оставив двоих около убитой лошади. Остальные умчались за Иналуком.

А двое спешились. Подошли к Быстрому.

- Приподними за хвост! - сказал один из них другому. - Я вытащу из-под него хурджин. Надо посмотреть, что в нем, пока наши не вернулись...

Калой стоял рядом. Все видел, все слышал.

Нет, не о себе думал он сейчас, не о спасении своей жизни.

Его Быстрый... Быстрый упал... Упал...

Мысли Калоя метнулись назад, в прошлое.

Вот он жеребенок... Вот бежит на его голос, высоко закидывая тонкие ноги... Вот они вместе мчатся по ночным тропам, по скалам... Утром ржет, здоровается, тычется мордой в руки...

Быстрый - это жизнь... Упал...

Стонет грудь Калоя.

- Нечего смотреть! Бери хурджин и приторачивай к своему седлу! Дома поделимся, - донесся голос второго стражника.

Ухватившись за хвост он крякнул, приподнял круп коня. И в то же мгновение удар в затылок свалил его замертво.

- Руки вверх! - скомандовал Калой другому, направив на него револьвер. Тот обмер. Поднял руки. Калой сорвал с него винтовку. - Ложись! Лицом вниз!

Стражник повалился на землю. Калой подобрал вторую винтовку, забрал свой хурджин, сорвал с обоих стражников патронташ, вскочил на их коня и, взяв второго в поводу, ускакал в обратную сторону.

Через некоторое время он свернул с дороги и по-над опушкой леса поехал назад. Он знал, что Иналук не уйдет далеко и, если избавится от преследователей, будет искать его здесь. Ну, а если они настигнут брата? Калой сумеет посчитаться с ними...

Ветер подгонял вереницы облаков. Они то заволакивали, то открывали луну. Временами все вокруг заливалось ровным светом, но потом снова земля погружалась в глубокую тень.

Калой увидел на дороге четырех всадников. Они возвращались обратно. Значит, Иналук перехитрил их, ушел. Калой остановился, повернул коней головами к дороге, чтоб меньше быть заметным. Вот всадники подъехали к тому месту, где погиб Быстрый, потолкались вокруг лошади и, видно, подобрав своих товарищей, пустились вдогонку за Калоем.

Он знал, что ночью они никак не могут увидеть его след, и осторожно, прикрываясь кустарником, спустился вниз. На случай засады он поставил коней в разных местах и, прихватив с собой только револьвер, с предосторожностями, останавливаясь и прислушиваясь стал пробираться к дороге. Убедившись, что вокруг нет никого, он вышел. Быстрый лежал на том же месте.

Вот он четвероногий брат... помощник... Свидетель любви и горя...

Калой опустился на колени, припал к шее Быстрого. Рука бессознательно обняла голову друга, пальцы запутались в гриве... Как терпеливо заплетал ее Калой в косички! А потом она волнами рассыпалась по могучей шее... Какой он теплый... может, только ранен?

Снова показалась луна. Тень соскользнула, ушла стороной. Строгим, немигающим глазом Быстрый смотрел на Калоя, словно укорял его за слезы, которых при жизни своей он не видел у хозяина никогда.

Калой встал, хотел уйти, оставить Быстрому его последний наряд - уздечку, седло, сбрую, но вспомнил земные дела, вздохнул и снял их, чтобы не оставлять улики. Даже амулет - медвежью лапу — унес. Не помог Быстрому амулет. А может, без него он еще раньше бы умер? Кто знает, кому что помогает.

Тяжело нес на себе Калой седло, на котором Быстрый легко носил его двадцать с лишним лет... Тяжело нес. Но от всех невзгод и ударов судьбы сердце его всегда только крепчало.

Как и ожидал Калой, Иналук не ушел. Он на развилке дорог укрылся в лесу и, дождавшись, когда погоня вернулась назад, стал осторожно пробираться вслед за нею к тому месту, где упал Быстрый.

Увидев Калоя с лошадьми, Иналук был так удивлен, что не сразу поверил своим глазам.

Калой передал ему одну из винтовок и патронташ. Оружию этому не было цены. Это были новые, пятизарядные винтовки, каких в горах еще даже не видели.

Поскакали. Поздно ночью они добрались до своего аула. Лошадей спрятали в конюшню Калоя, винтовки тоже. Решили о случившемся никому не говорить.

Через два дня лошадей сбыли в Осетию. А еще через пару дней односельчане увидели у Калоя нового горбоносого кабардинца темно-гнедой масти. И немногие поверили в то, что Калой продал своего Быстрого, так как тот уже постарел. Но все знали: раз он так говорит, - значит, так надо.

Только дома у Калоя было горе. В особенности у Орци. Однажды, застав его в сарае у места, где всегда стоял Быстрый, Калой сказал:

- Это был не конь. Душа в нем была человеческая! И умер он от пули... как мужчина... Теперь он уже навсегда с тем, кому был посвящен, - с Гараком... Не будем об этом жалеть... Нам только в будущем предстоит это счастье...

Орци в удивлении посмотрел на брата! Как тот всегда находит нужные слова и понимает жизнь!

Дали и Гота, казалось, меньше переживали потерю коня. А может быть, они хотели уменьшить боль своих мужей?

Несколько дней они стирали мылом и гладили железкой все, что попадало им под руку. Сначала им это плохо удавалось. Материя горела! Но они быстро привыкли к утюгу и даже начали удивляться, как могли обходиться деревянными досками, между которыми до этого гладили одежду.

А Матас чахла. Чахла, как сосенка на скале, из-под которой выпал ее главный камень. Стоит такое деревцо на удивление всем, и зеленеет верхушкой, и птице дает ночлег в своих ветвях. Но корни его уже омывают дожди, а ветви иссушает солнце. И когда иссякнет в них сила, взятая из земли, побуреют зеленые иголочки, и рухнет оно на дно ущелья под напором осеннего ветра.

Думала ли Матас, что ей суждено увидеть Виты, или это просто надежда теплилась в ее истомленной душе, не покидала ее - только поставила она свои нары под самое окно так, чтобы, лежа на них, ей видно было родное ущелье и бесконечная ниточка узкой тропы.

Шел ли по ней пешеход, ехал ли всадник, жадными глазами вела она его по этой тропе и, не узнав, угасала, пока кто-нибудь снова не показывался впереди...

Жар ее глаз давно иссушил слезы. Тихая, грустная песня сменила жалобы на злую долю.

Любили братья Матас, как родную сестру. Калой и Орци не покупали своим женам ничего, чего бы не купили ей. Но ничто не могло спасти Матас от тоски. Бывало, подойдет к ее башне Калой, чтоб повидать ее, услышит песню, как плач, опустит голову, постоит и уйдет, не в силах нарушить ее печали.

Уйдет, а над башней Виты заблудившимся голубем вьется тихий голос женщины:


Слышите!

Ноги не в красных чувяках,

Грубый опорок их кровью покрыл.

Слышите!

Тело не в ткани из пуха.

Царь нам дерюгой ее заменил.

Слышите!

Вместо папахи кудрявой

Плоская тряпка на голове.

Слышите!

Пальцы, что знались с оружьем,

Держат лопату на слабом плече.

Слышите!

Тонкая голень не в стремени.

Кандалы это, железа звон...

Слышите!

Там, где оказии мчатся,

Синей Сибирью в оковах бредем...

Люди, молитесь за нас, безмогильных!..

Ворон, поплачь нам, когда мы умрем!..


Незаметно наступила осень. Воздух звенел от кузнечиков и цикад. День за днем в ясном высоком небе ветер гнал вереницы легких облаков. В лесах, оглашенных радостными детскими голосами, дозревали ягоды и фрукты.

Но однажды с горы на гору, от аула к аулу понеслось тревожное: «Cа-a-л-ти-и! Са-а-л-ти-и!» Это означало: идут солдаты. Идет опасность.

А спустя несколько часов в Эги-аул вошел отряд, во главе которого были жандармский офицер и Чаборз. На нем снова красовалась цепь старшины.

Отряд окружил башню Калоя. Людям аула было приказана собираться на сход.

У Калоя начался обыск.

Дома были обе женщины и Орци. Калой с утра ушел в лес, прихватив с собой топор и новую пятизарядную винтовку.

Когда в комнатах все было перевернуто и выстукан каждый камень в стене, офицеру доложили, что ни оружия, ни других вещей, уличающих хозяина башни в грабежах, не найдено. Тот приказал вывести из сарая его скотину. Жандармы вывели трех коров.

- Где лошади? - спросил офицер у Орци. Тот показал на дальнюю гору.

- Туда выгнали, пастись... - пояснил он через переводчика.

- Где разбойник Калой? - снова обратился к нему офицер,

- Если он спрашивает о моем брате, — ответил Орци, — то передай, что он не разбойник. Мы все здесь землю пашем и пасем скотину. А Калой поехал к вам, чтоб узнать, когда царь прикажет вернуть нам зерно и деньги за потравленную кукурузу.

Офицер расхохотался.

- Царь только и думает о том, как бы побольше добыть для вас денег и хлеба! - Он снял с дома окружение и приказал вести со двора коров.

В это время Дали увидела на противоположном склоне Калоя. Он шел домой. Сердце ее оборвалось.

«Как остановить его?..»

К счастью, начальник и стража стояли спиной к лесу. Она проскользнула в башню и, до половины высунувшись из окна, стала размахивать белым платком. Калой заметил, остановился. Дали перепала махать. Калой опять пошел. Она снова замахала. И Калой понял. Он зашел за кусты и скрылся из виду. Дали подождала немного, он не появился. Она вышла во двор.

- Мне поручено дать вам ответ на вашу жалобу! - говорил в это время офицер, щуря глаза и поджимая губу. Его слушали всем аулом.

- Власть не имеет отношения к аренде земли и другого личного имущества верноподданных! Это ваше частное дело. Его может рассмотреть суд. Что же касается убитых живодером Калоем Эгиевым трех скотин, принадлежавших даже не хозяину земли, на которой был ваш посев, а совсем другим, ни в чем не повинным людям, то мы за это вернем пострадавшим вот этих коров.

Внимание всех было поглощено речью офицера. Дали потихоньку зашла за башню. Отсюда она соскользнула в овраг и, перебравшись через обмелевший поток, по-за кустами побежала вверх, к лесу. Сердце у нее трепетало, как пойманная рыбка. Ей надо было во что бы то ни стало удержать Калоя от встречи с отрядом, потому что она знала: он не был готов к их приходу, а в волнении человек никогда не поступает правильно.

Когда начальник кончил свою речь, Орци обратился к нему.

- Ты слуга царя и должен быть умным человеком, - сказал он. - Но те слова, с которыми ты приехал к нам, нам трудно понять... Если я пастух, и у меня овцы не в порядке, я должен следить за ними. Я должен следить, чтобы все они мирно паслись. Я не должен бить одну и кормить другую. Почему же, когда нашу кукурузу погубил Чаборз и хозяин земли, когда они оставили нас без хлеба, это не дело власти? А когда мой брат, спасая жену Чаборза, свернул шею быкам, дело хозяев этих быков становится вашим делом и вы отбираете у меня последнюю скотину? Если уж кто и обязан вернуть хозяевам их потерю, так это Чаборз. Потому что Калой не украл быков, не съел их, а спас мать его детей!..

Когда офицеру передали речь Орци, он в гневе заметался пуще прежнего.

- Умники стали!!! - закричал он. - А кто вам дал право снимать цепь со старшины? Я вас спрашиваю! Кто дал такое право твоему брату-разбойнику? Кто он? Начальник участка? Начальник округа? Грозил применить силу! Бунт? А где его всем известный конь? Убит под ним на дороге из Сурхахи, где он совершил нападение на милицию и ранил человека! Пусть попадется! Убийца! Я посажу его за решетку! И тебя упрячу, если не перестанешь язык распускать!

Орци собрался было ответить, но старики, поняв, что разговор может кончиться плохо, закричали на него и заставили замолчать. И все-таки Орци не выдержал.

- Начальник! - сказал он срывающимся голосом. - Когда приедешь домой, вспомни меня. Подумай, чем я должен буду жить, если посев мой уничтожен скотиной, а скотину, забираешь ты?..

Народ зашумел. Жандармы погнали коров. Гота зарыдала и кинулась за ними. Но стражники конями оттеснили ее.

За все время ни слова не произнес только один Иналук. Он, словно немой, слушал и молчал.

Уезжая, начальник сказал:

- Запомните: Чаборз был, есть и будет у вас старшиной, пока мы хотим этого! А если осмелитесь перечить, знайте: бунтарей не потерпим! Предупреждаю!

Сход угрюмо глядел на расходившегося начальника. Никого из горцев он не устрашил. Они хорошо знали, что не мужество говорит в нем, не сознание правоты, а власть и сила ее.

Дали нашла Калоя.

- Что происходит в ауле? Почему ты не хотела, чтоб я шел домой? Дали рассказала мужу все. Выслушав ее, Калой решительно направился вниз. Дали кинулась следом, преградила дорогу.

- Не ходи! Ради всемогущего Аллаха! Ради моей жизни!

- Да в своем ли ты уме? - удивился Калой. - Страшнее смерти - позор! Что подумают люди?

- Нет... нет!.. Не ходи! Ради Аллаха!.. - плакала Дали, не уступая ему тропы. - Ты пойми: им ничего не стоит убить тебя! Им скажут спасибо... мы останемся сиротами! Аул останется без тебя!.. Чаборз будет радоваться!.. Чтоб мне умереть, если ты пойдешь!

- Тоба! Тоба, астах фирулла!* - с испугом воскликнул Калой. -Только этого мне не хватало! Что ж, выходит, они издеваются надо мной, над аулом, а я прячусь за женину юбку?

- Хороший мой, ну послушай меня! Ну послушай меня! Я ведь не желаю тебе позора... Я не жила бы с тобой, если б ты был трусом! Но ты не -в себе от ярости. А злость не учит уму... - Она упала на колени и обхватила его ноги. - Ну послушай меня! Захочешь отомстить - не стану тебя удерживать, я сама пойду с тобой! Но ты должен поберечь себя, чтобы вечно сражаться с ними, а не пасть от их пули на радость им! Их же вон сколько!

- Встань! Встань, говорю! - он поднял ее. - Кажется, ты права. Немного остыв, Калой обнял Дали за плечи.

- Но я их так отсюда не выпущу. Они получат свое.

- Ну, конечно! - обрадовалась Дали. - Они пойдут ущельем, а мы -поверху!.. И подальше, чтоб не подумали на наш аул. Там ты и пошлешь им свинца!.. - Она засмеялась по-девичьи молодо, задорно. - А то, что они скотину увели, так ты добудешь у них другую! Здесь Аллах взял, как ты говоришь, так в другом месте отдаст!

Калой рассмеялся.

- Зачем только вас женщинами называют! Вы же хитрее шайтана!

- Нет, мой хороший, - серьезно ответила Дали, - это не хитрость. Когда ты спокоен, я верю в твой ум, в твою удачу, в твою руку... Но когда ты расстроен, ты как все, ты можешь поступить неразумно... А мне без тебя нельзя... Неужели аулу не хватит одной Матас?!

Отряд ушел. Он двинулся вниз по Ассе, надеясь встретить возвращающегося Калоя. Чаборз не особенно верил в то, что Калой в Назрани, и в душе был рад этому, потому что встреча с ним не могла кончиться миром. А кто-кто, но он-то знал характер своего врага и не думал, чтоб тот сдался им без боя.

Отряд уже выходил из узкой горловины ущелья, направляясь к аулу Эрш, когда откуда-то с горы раздалось два приглушенных рекой выстрела.

Конь под Чаборзом споткнулся и полетел с тропы. Лошадь офицера тоже упала, а он, схватившись за руку, сломя голову понесся под деревья, стоявшие впереди. Чаборз, прихрамывая, бежал за ним. Стражники кинулись врассыпную... Одни поскакали вперед, другие побросали лошадей и, стреляя, побежали под скалы. Немного погодя, все стихло. И тишина казалась зловещей...

Отряд порознь собрался в ауле.

Офицер, падая, поранил руку. Кони его и Чаборза были убиты.

Старшина не сомневался в том, что это Калой. Однако, перепуганный насмерть, он решил не говорить этого офицеру, чтобы тот не затеял новой облавы, в которой Чаборзу обязательно пришлось бы принять участие.

В Эрш отряд заночевал. Офицера положили в кунацкую. Его лихорадило. Знахарь осмотрел его руку, сказал, что через три дня все пройдет.

Чаборз созвал сход.

Вернулся он поздно и сообщил офицеру, что отряд обстреляли охотники-хевсуры, которых сегодня утром пастухи видели на горе.

- Это опасные люди, - сказал он, - они враждуют с нами и, видимо, приняли отряд за ингушей.

Офицер, казалось, поверил старшине.

- Это не Калой, - сказал в заключение Чаборз. - Если он в Назрани, он не мог знать, что мы были у него. Если он был в ауле, он никак не мог догнать нас на таком расстоянии по верхней тропе.

Когда стемнело, Калой и Дали вернулись домой. Их с нетерпением ждали все родственники. Лицо Готы опухло от слез.

Увидев брата и невестку, Орци не мог скрыть своей радости.

- Где вы были? - воскликнул он, сияя от счастья. - Мы весь лес избегали - ни тебя, ни следа твоего! Да еще эта, как оборотень, исчезла на глазах у всего аула...

Калой ухмыльнулся. А Дали с гордостью рассказала собравшимся, как они догнали отряд и Калой перебил лошадей Чаборза и начальника.

- И это не случайно! - заключила она. - Он сказал, что не убьет их самих, а только покажет мне, как эти храбрецы умеют бегать! И когда кони упали, они так заторопились в Эрш, что верховые стражники отставали от пеших начальников! - И Дали залилась таким смехом, словно все, что с ними сегодня произошло, было не больше, чем детская забава.

- Вы стоите один другого! - не то зло, не то с одобрением заметил Иналук. - Калою иная жена, видимо, и не подошла бы! Абречка!

- Да, абречка я. Только жаль, что женщина. А мужчины должны мстить.

Проводив всех, Калой о чем-то долго говорил с Иналуком. А когда ушел и он, сладко потянулся, захотел спать.

Орци и Гота давно уже уснули. А Дали, постелив две постели, ждала. Когда муж лег, она погасила свет и пошла к нему.

- Ты что, жалеешь меня? - спросил он.

- Нет, - прошептала Дали. - Тебя нечего жалеть. Пусть жалеют своих жена офицера да Чаборза жена... Я хотела сказать тебе о другом... - она в нерешительности замолкла.

- Ну!

- Не дадут они тебе житья... - начала Дали, вздохнув. - У каждого своя судьба. Но вижу я, тебе и мне выдалась неспокойная... Жизнь твоя теперь еще больше будет в седле, под синим небом... Они травят тебя, как волка. Но известно: волчья доля не только убегать, но и огрызаться, нападать... И тут всякое может случиться... А у тебя нет наследника...

Калой почувствовал, как на его плечо упала капля с ее щеки. Он молчал.

- Мужчина без наследника - дуб без корня! А я, видно, с того раза... испорченная. Годы идут... и ничего нет... И я думаю: ты должен взять... другую... Я клянусь Аллахом и тобой, а дороже тебя у меня на земле никого, - заторопилась Дали, - никогда в жизни вы не услышите от меня упрека!.. Я буду, как своих, любить твоих детей... - она незаметно стерла назойливые слезы.

А Калой молчал.

Где-то точила мышь. Издали донесся крик ночной птицы.

И снова зашептала Дали:

- Иналук сказал: «Тебе, видимо, другая жена и не подошла бы...» Может, это он так сказал, а может, и неспроста... с намеком... И я подумала: какая я жена? Поспать да еду сготовить... Жена без детей - что сухой пенек. Ни тени от него, ни плода!..

И снова Калой не ответил ей. А Дали с помертвевшей душой ждала. Но вот он протянул руку, накрыл всей пятерней ее лицо, сжал его так, словно хотел раздавить, и задохнувшаяся Дали услышала:

- Даже самая умная из вас - все равно дура! Был у тебя плод, будет и еще, если Бог даст. А не даст, - значит, так и должно... У нас не будет, у брата будет... Для рода это все равно! Но чтоб я в дом вторую жену привел - так этого не дождется никто! Я же знаю, что ты, хоть и говоришь смелые слова, сама умираешь от страха... Не бойся. Пока ты жива, я не обновлю нашей постели...

Дали уткнулась лицом в его плечо и заплакала.

- Перестань! Людей разбудишь! - прикрикнул он, крепко обняв ее молодое и здоровое тело.

- Душа и сердце мое! - страстно прошептала она и мысленно еще горячей взмолилась: «Дай, дай мне ребенка хоть на этот раз!..»

Утром во всех горах стало известно, что возле аула Эрш отряд обстреляли хевсуры.

- Вот ведь какие отчаянные! - удивлялись простаки. - Куда забрались! Так они скоро и в самой Назрани начнут стрелять!

А вечером Иналук, Калой и их друзья снова исчезли из Эги-аула, распустив слух, что едут на туров...

Все знали: охота на туров нелегкая. За день не обернешься...

До самого снега ездили Калой и его друзья на «охоту». Убитых туров не ели. Но у братьев появились две коровы, а у тех горцев, у которых пыл сгублен посев, - зерно на зиму.

И беззубого старика цоринца Калой не забыл, сдержал слово, купил и ему хлеба.

В станице Фельдмаршальской, что по плану покорителей Кавказа замыкала в Ассиновском ущелье горных ингушей, в одну из темных ноябрьских ночей вспыхнул пожар. Горела усадьба того самого хозяина, который потравил кукурузу. Одни считали, что это Божья кара, другие - что это дело рук разоренных им ингушей. Кто из них был прав, оставалось тайной, но только с того времени двор Чаборза ночью стали охранять три кудлатые овчарки, которых на день работник спускал в темные ямы, где они не видели ни света, ни людей.

В эту же осень ночью по поселку Назрань проезжала арба с сапеткой. Она остановилась против магазина с вывеской «Братья Гойтемировы». Возница спросил у сторожа, как проехать к одному из местных жителей, и назвал имя сторожа. Тот ответил, что это он. Но так как проезжий оказался глухим, сторожу пришлось подойти к арбе. Глухой спрыгнул на землю, и, назвав стоража дорогим дядей, обнял его и... положил в арбу. Арба тронулась. Двое скрывавшихся в сапетке, засунули сторажу в рот тряпку и связали его по рукам и ногам. Арба подъехала к магазину с задней стороны, злоумышленники перенесли сторожа в магазин, а из магазина вынесли мануфактуру, чай, сахар и другие товары.

Утром сторож уверял, что подозвал и обнял его сам сатана, потому что сила в нем была нечеловеческая.

В это время во владикавказских газетах все чаще стали появляться сообщения об усилившихся в Терской области разбоях и грабежах. Самые дерзкие налеты связывали с именем знаменитого чеченского абрека Залимхана. Много, наверно, смогли бы рассказать и Калой с его друзьями. Однако в горном участке, где он жил, все было спокойно, и его никто по-настоящему не преследовал.

До Чаборза доходили слухи об эги-аульских «охотниках». Но он до поры до времени предпочитал не докладывать, веря в то, что рано или поздно Калой попадется сам.

Ведь если не мешать ему, он поверит в то, что его не подозревают, и обязательно сам приблизит развязку!..


8


Солнце и луна, добро и зло, любовь и ненависть, победа и поражение живут рядом. Почему это? С каких пор так повелось, Калой не знал. Но если приходило счастье, он знал, что оно может смениться горем. Если приходило горе, он верил, что оно не вечно.

Весна принесла в башню Калоя радость. Но никто не говорил о ней вслух, чтоб не спугнуть, не сглазить ее. По углам двора, на заборах появились лошадиные черепа. За дверями - камни с дырой в середине, в комнате, в нише, - Коран, завернутый в материю, на стене желто-зеленая картина с изображением мечети и письменами на арабском языке.

Все это было призвано сохранить плод, который понесла Дали.

Видно, сама природа сжалилась над ней и наградила ее за любовь и преданность.

Калой стал реже отлучаться из дому. Но признаков радости не проявлял. И только Дали знала, как иногда, забывшись, он совсем по-иному, совсем другими глазами смотрел на нее. И ей казалось, что само солнце заглядывало к ней в душу. Ей хотелось и плакать и смеяться. Но она держала себя в руках. Ведь злые силы таятся везде. Им бы только заметить человеческое счастье, так они тотчас кинутся на него и не отступят, пока не убьют.

Порой Калою что-то казалось подозрительным. Дверь ли открывалась сама по себе, скрипела ли половица. Он выходил, прислушивался и, негромко крикнув: «Шох, шейта!» * - стрелял в воздух.

Даже если в это время Дали спала, улыбка счастья набегала на ее лицо. Она знала: он стерег ее...

Но вскоре жизнь их омрачилась печалью...

Недалеко, в одинокой башне Виты, догорал огонь сердца Матас.

Калой и Орци исполняли все ее желания, даже случайно оброненное ею слово они подхватывали и предпринимали далекие поездки, чтобы купить то, что она хотела. Как-то зимой, в мороз, когда волку не вылезть из своего логова, Орци помчался в город и привез больной яблоки и виноград. Он стрелял для нее барсуков, свежевал ежей. Жены братьев тайно скармливали Матас мясо и жир этих животных. И, может, только этим и держалась она так много дней. Но, несмотря на все их усилия, Матас таяла. Ее уже не оставляли одну. Чаще всех у нее ночевала тихая и мягкая Гота. Сон Готы был легок, как у птицы. Стоило больной зашевелиться, как она уже появлялась у ее постели, помогала ей.

- Свалилась я на ваши плечи... Вы уж простите меня... не опекайте так! - говорила Матас. - У каждой из вас есть и свой дом и свои дела...

Гота сердилась и отвечала, что они не делают для нее ничего такого, чего бы она не сделала для них.

Порою обласканная и успокоенная Матас начинала мечтать. Тогда она говорила, что обязательно поправится. Во-первых, потому, что ее «держат на ладонях», поят и кормят легко, как ребенка, и обильно, как богатыря. Во-вторых, потому, что Калой обещал поехать с нею к Виты!.. Они найдут его, где бы он ни был! Калой все сможет... У Калоя - слово мужчины! Когда он говорит и смотрит человеку в глаза, это правда...

Они с Калоем возьмут с собой кукурузной муки, черемшовых чувячков и сушеной баранины... А она там, в Сибири, сготовит ему галушки и черемшу. Русские, наверное, будут убегать от ее запаха! Матас тихо смеялась.

- Ну, ничего, как попробуют раз - поймут! Я своих городских соседок всех приучила!

К концу весны здоровье Матас, казалось, стало лучше. Она реже грустила. Глаза сделались еще больше. В них появился такой красивый огонек, какого не было даже в юности. Но она по-прежнему была бледна, хотя щеки нередко загорались ярким румянцем. Однажды утром Матас чуть не задохнулась кровью. Но потом все прошло. Она отдышалась и опять стала веселой.

Она попросила Готу подать ожерелье, которое недавно принес ей Калой.

- Ты как голубка Сеска Солсы * в нем! - воскликнула Гота, когда драгоценное ожерелье капельками крови легло на белую шею Матас.

Поглядев в зеркало, Матас с досадой отложила его.

- Ведь не было же счастья, чтоб он увидел меня такой!

Гота выбежала из комнаты и, спрятавшись в чулан, уткнула лицо в колени, чтоб заглушить слезы...

У Калоя были теперь свои люди в аулах, что лежали на тропах Ассиновского и Джарахского ущелий. Эти люди предупреждали его, когда в горах появлялся кто-нибудь чужой.

Вот и сейчас Калой знал, что со стороны Военно-Грузинской дороги в Джарах вошел какой-то человек, который заходит в аулы и разговаривает с людьми. Его интересует все: что они едят, где спят, как работают...

Кто он? Друг или враг? И что ему надо?

На всякий случай Калой велел брату, если незнакомец появится в Эги-ауле, пригласить его к себе, а сам решил встретиться с ним как бы случайно.

В доме у Калоя и Орци по-прежнему было бедно. Ни одной лишней вещи не покупал Калой на деньги, которые добывал, рискуя жизнью. Он думал только о том, чтобы в семье его всегда был хлеб и одежда, чтоб у близких был хлеб, чтоб у бедных был хлеб. Вот почему он давно уже стал тамадой аула. Даже Иналук, забывшись, иногда вставал перед ним.

Днем прошел сильный дождь. Но потом ветер прогнал тучи в хев-сурские горы, а к вечеру горизонт разорвало, и в голубое окно с золотистыми краями ударил свет далекого заката. Он упал на тропу и осветил человека, поднимавшегося в гору. Завидев его, Калой сразу догадался: это тот, о котором недавно предупредили друзья.

Он взял свое драгоценное приобретение - подзорную трубу - и навел ее на человека.

Шел статный мужчина средних лет, с красивым лицом, обрамленным бородкой. На голове - горский войлочный лопух, одет в русский костюм. За плечами котомка.

Вот он остановился, вытер лицо платком. Устал.

Значит, не горец. Сложив руки на палке, он оглядел дальние вершины, леса, посмотрел в ту сторону, откуда пришел, и снова зашагал наверх, медленно, шаг за шагом... Усталый человек...

Разглядывая его, Калой думал: «Нелегко тебе. А каково нам? Но ведь даже здесь покоя не даете!.. Иди, иди. Это тебе не городской бульвар...»

Пришелец шел. Какое дело гнало его сюда?..

Калой позвал Орци, и они вышли за околицу. Через некоторое время незнакомец поравнялся с ними.

- Здравствуйте! - поздоровался он. Застенчивая улыбка мелькнула в его глазах и слегка тронула уголки рта.

И сразу предубежденность и холод, с которыми Калой вышел навстречу к этому человеку, уступили место радушию доброго хозяина. Бывает так, что с первого взгляда складываются отношения между людьми. И очень часто они сохраняются навсегда. «У этого нет ни злобы, ни хитрости», - подумал Калой, но все же решил до конца проверить впечатление.

- Здрасьте! - ответил он.

- Драсте! - повторил за ним Орци, который имел удивительную способность запоминать и коверкать слова чужого языка.

- Куда едем? - спросил Калой человека.

- Иду к вам. В Эги-аул, - ответил тот и замолчал в ожидании нового вопроса. Видно, он решил, что ему так легче будет разговаривать с этими горцами.

- Тебе здесь кунак есть?

- Нет. Кунаки у меня везде, где живут хорошие люди. Я знаю, что мне дадут крышу... - человек внимательно посмотрел на Калоя и почувствовал, что тот его понимает. - Ночь я побуду здесь, с вами, а завтра вернусь домой.

- Пейдом, - сказал Калой и направился к своей башне. Пришелец последовал за ним.

- Может быть, у вас дела, а я помешал? - спросил он несколько позже, но Калой прервал его.

- Если идет госте, другой дела нет. Госте - самый большой дела! Госте Аллах дал... Хороший дела... — И он велел Орци поторопиться зарезать барашка.

Когда Калой и пришелец подошли к башне, Орци уже свежевал тушку.

Увидев это, гость искренне расстроился.

- Зачем? Зачем вы это сделали? - воскликнул он, снимая с головы лопух. — Ведь я один... Один человек... - он показал палец. - Один! Что мне надо! Стакан воды и место...

Орци улыбнулся и больше руками, чем словами, сказал:

- Один, один, один, - он показал на него, на себя, на Калоя, - много один!

- Яво руски - по-руски не знай! - пояснил Калой. - Это ми се надо кушайт! Пейдом! - И он повел гостя в кунацкую.

Прошло немного времени, а они уже хорошо понимали друг друга.

Гость оказался осетином, человеком ученым, который пишет на большой бумаге. Калой видел эти бумаги в городе. Там, на бульваре, люди держат их двумя руками я читают. И Калой показал, как они читают. Из этих бумаг одни люди узнают, что делают другие люди на земле. Очень интересно!

Гостю нравилась беседа, и он часто смеялся.

Он сказал, что когда-то, очень давно, его предок был ингушом. Предок убежал в Осетию от кровников... Что его самого зовут Георгием...

- Да? - удивился Калой. - Ти наш человек! Георг - наш человек. Спасибо...

Узнав, что Георгий прежде был в осетинском ауле писарем, Калой вспомнил своего учителя из Джараха и рассказал о нем. Георгий еще больше вырос в его глазах.

Гость достал из сумки книжку с чистыми листами и начал делать в ней записи, пометки.

- Царь далеко, - пояснял он Калою. - Его помощник — Государственная дума - тоже далеко. Они не слышат, как стонут кругом люди... Кто-то должен заставить их слушать! Надо писать! Надо рассказывать всему миру горе нашей земли. И, может быть, тогда что-нибудь изменится...

Окончательно убедившись в добрых намерениях гостя, Калой послал за Иналуком и другими родственниками. Через некоторое время Дали подала чай вприкуску и чапилгиш *. Позже внесли свежую баранину, суп и галушки. Калой и Иналук наперебой угощали гостя, клали перед ним самые лучшие куски.

После ужина разговор продолжался. Калой переводил вопросы, которые интересовали Георгия, горцы наперебой отвечали ему. Он спрашивал их о жизни, о земельных делах, о болезнях, о нужде...

Калой рассказал ему, как во время голода и мора их заперли в горах, обрекая на гибель, как в прошлом году уничтожили посев, как старшина обирает их.

Все беды свои высказали ингуши Георгию в эту ночь. Даже признались, что далеко не всегда и не каждый имеет чем попотчевать гостя... А Георгий все записывал в свою толстую чистую книгу. И листы ее быстро покрывались черными нитями. Такими же черными, как жизнь, о которой он писал.

Разошлись поздно. Никому не хотелось расставаться с этим человеком. Он с болью в сердце слушал о их невзгодах и не из любопытства, а для того, чтобы рассказать в большой бумаге, которую он называл газетой. Это было необычайное дело!..

Когда гостю постелили в кунацкой чистую постель, он удивился, сказал, что во всех аулах находил добрых людей, но они не имели возможности так принять его. У них не было таких вещей...

Калой промолчал, хотя ему очень хотелось рассказать Георгу, каким путем он добывал эту, материю! Рассказать, что рукава и полы его черкески были пробиты пулями... Но, может, узнав такое, гость откажется от его крова? Ничего! Он завтра все равно скажет ему об этом! Обязательно скажет! Говорят, в газетах пишут много плохого про эбаргов*. А надо бы, чтоб Георг рассказал всем, как из тружеников земли получаются эбарги...

Калой и Орци помогли гостю умыться, раздеться и лечь спать.

Он попросил оставить ему лампу.

Давно уже спал аул, давно заснули и хозяева Георгия, а он все думал и писал в своей тетради. Перед ним проходили картины жизни его родного аула... Ему казалось, что в эту ночь в этом каменном доме говорили с ним те обездоленные горцы-осетины, в среде которых прошло его детство. Какой одинаковой была судьба этих народов! Он смотрел на белые листки страниц далекими глазами и писал:


Не ждите же правды здесь!..

С высот своих лазурных

Сама на землю к нам не спустится она.

Берите силой все!.. И дней не бойтесь бурных!

Над счастьем сила здесь господствует одна...*


Перед рассветом Калой поднялся для молитвы. Он заглянул к гостю. Тот спал, сжимая в руке черную книжечку. Калой потушил лампу. Гость вздохнул, повернулся, что-то сказал на своем языке...

- Что-нибудь надо ему? - услышал Калой шепот Дали.

- Нет... - ответил он. - Хороший человек... Только очень мягкий... В царских слуг стреляешь, не помогает... А писать... Разве это поможет?..

Помолившись, Калой снова лег.

Едва забрезжил рассвет, на свою половину прибежала Гота и увела Орци к Матас. Потом поднялась Дали, начала готовить завтрак. А немного погодя, послышался кашель гостя.

Калой вышел к лошадям. После дождя утро обещало быть ясным. Розовел восток.

Когда Калой вернулся, его ждал взволнованный Орци. Гость, умывшись, вытирался.

- Что случилось? - спросил Калой у брата, заметив его волнение.

- Матас стало хуже, и она просит прийти к ней.

- Можно, я пойду с вами? - попросил Георгий, когда узнал, кто такая Матас и что с нею. Калой разрешил. Он вкратце рассказал гостю о жизни этой женщины, о том, как после ссылки мужа болезнь подкосила ее.

- У меня есть доктор, друг мой. Хороший доктор. Если надо будет, он приедет сюда... - сказал Георгий, и они пошли.

Матас лежала против своего окна с закрытыми глазами. Не то она думала, не то находилась в забытьи. В башенной комнате еще царил полумрак.

Лицо ее было матовой белизны, черты его заострились. Оно было удивительно красиво. Длинные, темные ресницы... приподнятые брови... чуть приоткрытые губы...

Матас дышала часто, но неглубоко.

Георгий не двигался. Он не мог отвести от нее глаз. Он видел в ней печальные черты отрешенности. Рядом с больной на скамеечке лежало простое зеркальце в медной оправе и... рубиновое колье... Георгий чуть не вскрикнул. Он не поверил своим глазам.

В этом каменном мешке среди старинных предметов нищенского обихода простых горцев - драгоценная вещь, о которой могла бы мечтать любая дама высшего света.

Он сразу вспомнил слухи, которые долгое время ходили по городу Владикавказу после дерзкого ограбления магазина ювелирных изделии местного богача. Рассказывали, будто тот заявил, что он готов был бы пожертвовать в пользу полиции всем, что у него было украдено, лишь бы ему вернули одну только вещь - рубиновое ожерелье...

Ни подтвердить, ни опровергнуть этого слуха газетчикам не удалось. Но слух этот, как и сам налет, совершенный среди бела дня на центральной улице города, запомнился, как легенда. И вот это сказочное ожерелье, небрежно брошенное на старую деревянную скамью... Какое отношение оно имеет к этому дому, к больной? Может быть, его принесли сюда как талисман?

Георгий слишком долго задержался взглядом на этой вещи. Удивление его было замечено хозяином.

Калой и гость потихоньку вышли на терраску.

Гота сказала, что Матас почти всю ночь провела в бреду: разговаривала с мужем, смеялась... А перед рассветом кашель чуть не убил ее. Выбившись из сил, она послала за мужчинами и заснула.

Георгий видел: Матас погибала. Дни ее были сочтены. И он сказал об этом Калою.

Калой с грустью поведал ему, как все время он обманывал бедную женщину, обещая поехать с ней к Виты. Когда он, задумавшись, замолчал, Георгий не удержался и спросил, откуда у Матас ожерелье.

На мгновение в глазах Калоя мелькнула досада, недоверие. Он пристально посмотрел на Георгия, а потом на своем ломаном языке просто сказал:

- Я давал... Городе большой лавка, золотой лавка, знаешь?.. Это мы карабчил...* Это хороший женчин... Бедный... Яво любишь такой... разный чепуха.. Пускай играйт...

Удивленный Георгий некоторое время не мог говорить. Перед ним стоял простой ингуш, хлебосольный хозяин, человек, убитый горем потому, что гибнет жена его друга, вчерашний рассказчик и он же участник одного из самых дерзких, нашумевших грабительских налетов, поднявших на ноги военную администрацию целого края. Значит, он абрек? А может быть, даже главарь абреков?.. Об этом Георгий и спросил Калоя, когда они снова заговорили.

- Да, - ответил Калой. - Теперь я эбарг...

И он рассказал, как начальники и нужда с самого раннего детства преследовали его, пока наконец, оставив плуг, он не взялся за оружие.

Георгий, не перебивая, слушал взволнованный рассказ Калоя.

Может, теперь этот человек счастлив? Ведь он, наверное, богат, если дарит вещь, которая стоит целого состояния!

Но оказалось, что у Калоя есть только одежда и еда. Все остальное он отдает тем, которые нуждаются больше него.

А таких много! Ой, как много!..

- Калой, но эта вещь не чепуха... - говорил Георгий. - Это как брильянт, знаешь?

Калой кивнул головой.

- За это тебе могут дать много денег... столько, что ты сможешь купить... Ну... целый табун!..

Нет, Георгий не заметил в глазах абрека алчного огня грабителя или хотя бы беспокойного волнения. Он только покачал головой и, соглашаясь с ним, неожиданно предложил:

- Бери себе... Яво это больше не надо... Яво земля хочет... Бери себе... Так в горах было всегда. Стоило гостю похвалить что-нибудь в доме хозяина, как тот обязательно старался подарить ему эту вещь. Но какой подарок мог пойти в сравнение с этим? Бурка? Лошадь? Кинжал?

Георгий замахал руками и наотрез отказался. Он только предупредил Калоя, что полиция ищет ожерелье по всем городам Кавказа и с ним надо быть осторожным.

Калой усмехнулся.

- Есть такой луди: ты гора карабчит - яво покупайт будит! Разный луди есть... Свой мат яво продавайт можно, если деньги даешь! - грустно заключил он.

Гота позвала мужчин. Орци остановился у дверей. Калой и Георгий подошли к постели. Увидев гостя, Матас долго смотрела на него, а потом едва слышно спросила:

- Кто это?..

Калой сказал. Георгий подсел к ней, взял за руку. Пульс бился слабо и очень часто... Рука Матас не шевелилась, но глаза по-прежнему пристально смотрели на незнакомца и, казалось, чего-то ждали от него... удивительно красивые, близкие и далекие глаза.

И, сам не зная почему, Георгий оживленно заговорил:

- Мы с Виты были вместе... Он жив и здоров... Меня раньше освободили. Но скоро выйдет и он. Приедет сюда... Он просил проведать тебя, передать тебе его салам...

И Калой серьезно переводил эту ложь, сам не зная зачем.

- Скажи ей, что уже недолго осталось ждать... И они больше никогда не будут разлучаться... - Георгий гладил ее исхудалую руку, Матас внимательно смотрела ему прямо в глаза. Наконец губы ее что-то зашептали.

- Даже, если не так... Он красиво рассказывает... Спасибо...

- Нет, Матас, я не обманываю тебя!.. Это все так... Мы оба были арестованы... Он скоро придет... - страстно повторил Георгий.

Матас закрыла глаза. Не то она утомилась, не то обдумывала что-то.

Шли долгие печальные минуты. Решив, что она уснула, Георгий хотел отпустить ее руку. Но она неожиданно с силой удержала ее, села. Широко открытыми глазами пристально посмотрела она в окно на тропинку... потом откинулась на подушки... затихла...

Наконец пальцы медленно разжались... она перестала дышать... Георгий осторожно закрыл ее остановившиеся удивленные глаза...

Орци вывел обессилевшую Готу на воздух.

Наступила тишина, которую никто не смел нарушить. Георгий встал. Казалось, Матас спала. Только с уголка ее губ сбежала на шею тоненькая алая полоска. «Рубиновое ожерелье!» - мелькнула у Георгия горькая мысль, и он отвернулся.

С суровым лицом строго стоял Калой перед святостью вечной минуты. Гость знал: мужчины этого народа не плачут. Может быть, потому, что они слишком часто встречаются с горем?!

Немного погодя, Калой четко отдавал распоряжения брату и невестке.

Георгий вышел, по лесенке вдоль наружной стены поднялся на плоскую крышу башни, снял лопух. Прохладный ветер кинулся в его волосы. Георгий поглядел вокруг.

Горы, камни, шнурочек воды на дне ущелья. Черные полоски пахотной земли, в который раз готовые родить все, что им удастся!.. И ему непомнились слова, явившиеся к нему в ином месте, при иных обстоятельствах. Но сейчас казалось, что они могли родиться только здесь, у изголовья этого несчастья, у колыбели этого народа.


...Остановись, певец!

Не оскорбляй слащавым

Напевом этот край страданья и труда.

Край, захлебнувшийся в пучине волн кровавых,

Край, не видавший счастья никогда!


Он не заметил, как начал читать вслух, протяжно и грустно:


Молю тебя, ты брось вокруг свой взгляд пытливый,

И ты поймешь тогда, что в этой красоте,

Что в этом мире скал, средь этих гор тоскливых

О смерти все гласит, о рабстве, нищете...

Внемли, как стонет там, в горах, поток кипучий,

Как плачет там орел и как шумит там лес.

И ты уловишь в них протест немолчный, жгучий,

Все ждущий правды здесь с сияющих небес!.. *


Георгий почувствовал, что сзади кто-то стоит. Он оглянулся. Калой и Орци, приняв стихи его за молитву, сложив по-мусульмански руки, молились.

Георгий попросил разрешения остаться на похоронах. Калой не возражал. Он отвел его к себе, заставил выпить стакан чаю.

В полдень Матас понесли хоронить. У ограды мулла, приехавший из соседнего аула, высказал сомнение: можно ли впустить на кладбище христианина. И Калой, как хозяин похорон, ответил:

- Земля Божья, люди Божьи. Наши отцы еще вчера были христианами. А это - гость. Он дал Матас последнюю радость! Он пойдет. Хороните!

После похорон Калой спросил Георгия, что тот собирается делать. И предложил погостить у них несколько дней. Но Георгий поблагодарил, отказался. Объяснил, что его ждут дела.

- Тогда месте пойдом, - сказал Калой и вышел, чтобы распорядиться и предупредить стариков, что он едет проводить гостя.

Георгий собрал свою сумку, сделал несколько последних заметок в тетради, пробежал прежние записи... Собранного материала было вполне достаточно, чтобы начать задуманную работу. Трагический итог того, что за многие годы видел и слышал он в народе.

Открыв новую тетрадь, он задумался, машинально поставил на первой странице «1907 год» и вывел заголовок будущей книги: «Край беспросветной нужды...»

Калой проводил нового друга до аула Лежг. Там он оставил ему коня до конца пути и поручил своему родственнику посадить его на Военно-Грузинской дороге в тифлисский дилижанс.

Расставаясь, они обнялись.

Георгий дал Калою свой адрес и на прощание сказал:

- Я никогда не забуду тебя, твой дом, твою семью. Я никогда не забуду сестру вашу Матас... Я буду писать это кровью... Кровью буду писать слова о вас! А ты... Береги себя - и бей! Бей их! А придет время, ты, я, другие - все вместе ударим! Придет время!..

Они расстались.

На обратном пути Калой много думал над словами этого человека.

Он вспомнил Илью, Виты, вспомнил юношу Мухтара, который беседовал с людьми в Галашках, и, грустно усмехнувшись, произнес:

- Если ученым ты опостылел, а нам, простым людям, нет житья от слуг твоих, не усидеть тебе, царь Никола, на стуле отца твоего!

Чем ближе к аулу подъезжал Калой, тем яснее доносилось пение мюридов на тризне и тоскливее становилось на душе.

Вечерело, когда он проезжал мимо своего поля. Каждая пядь земли здесь была полита его потом. Как всегда, весна волновала его! Сколько возникало надежд. Как любил он проводить первую борозду... А теперь?..

А теперь он должен был думать о том, где бы взять побольше, чтобы разбить, взломать, как бы отбить косяк коней! Сколько раз мушка его винтовки останавливалась на человеке!

Правда, это были его враги. Но враги — это ведь тоже люди...

Калой стреножил коня, а сам поднялся на скалу Сеска-Солсы.

Давно он не поднимался сюда. Очень давно, с детства. А поднялся -и показалось, что было это только вчера.

Все здесь так же, как и много лет назад. Только сосна стала толще, макушка раскидистей. Как всегда, Калой дотронулся до ствола. Ведь где-то на этой коре было место, которое трогали руки его отца... Калой опустился у дерева. Солнце зашло. Но дальние вершины еще розовели. Высоко в фиолетовом небе лежала полоса медно-красного облака.

В памяти Калоя вставали близкие люди: отец с матерью, которых он представлял себе только по рассказам, Гарак и Докки, Фоди, Виты, наконец Матас... А сколько было других, которых уже нет!.. Вспомнил он Зору, Хасана-хаджи, Гойтемира, Наси... наконец, друга детства - Быстрого... И мир показался Калою пустым осенним полем.

Щемящее чувство тоски охватило его. Стало плохо. Так плохо, что захотелось не жить...

Калой заметался, вырвал с корнем попавшийся под руку куст... Как много было в жизни всего и всех, и все прошло! Что он делает теперь на этой земле? Зачем он здесь?..

Вдруг на тропе послышался шорох.... Калой вздрогнул. Ему почудилась нечистая сила... Он вскочил и... растерянно опустил руки. Перед ним стояла Дали.

Кого угодно мог он представить себе на этой тропе, но только не ее.

- Откуда ты?

Она виновато улыбнулась. Тяжелое дыхание мешало говорить.

- Такая тоска... - Дали опустила голову, отвернулась. — И царь, и болезни, и одиночество - все навалилось на одну Матас, задушило ее... А одиночество тяжелее всего!.. Я ходила к ней... А потом ждала тебя...

Дали думала, что Калой рассердится, но он подошел и мирно сказал:

- Хорошо, что пришла. Это мое любимое место. А это дерево отец сажал... когда покидал родину... Видишь, как давно! А мы с тобой еще ни разу не приходили сюда вдвоем.

И теперь не вдвоем... - улыбнулась Дали и прислонилась головой к его груди.

«Не вдвоем...» - мысленно повторил Калой, мечтавший о сыне. Он улыбнулся. К нему возвращалось и снова звало за собой могучее желание - жить!..


...ГЛАВА 7

Вы можете разместить эту новость у себя в социальной сети

Доброго времени суток, уважаемый посетитель!

В комментариях категорически запрещено:

  1. Оскорблять чужое достоинство.
  2. Сеять и проявлять межнациональную или межрелигиозную рознь.
  3. Употреблять ненормативную лексику, мат.

За нарушение правил следует предупреждение или бан (зависит от нарушения). При публикации комментариев старайтесь, по мере возможности, придерживаться правил вайнахского этикета. Старайтесь не оскорблять других пользователей. Всегда помните о том, что каждый человек несет ответственность за свои слова перед Аллахом и законом России!

© 2007-2009
| Реклама | Ссылки | Партнеры