Главная Стартовой Избранное Карта Сообщение
Вы гость вход | регистрация 18 / 10 / 2019 Время Московское: 111 Человек (а) в сети
 

Глава 1 Мечта

Оглавление<<<


Глава первая. Мечта


Действие романа классика ингушской литературы Идриса Базоркина охватывает последнее десятилетие XIX - начало XX века. С большим знанием исторического материала рисует писатель тяжелую жизнь ингушей того времени, страдающих от безысходной нужды и произвола царских властей. На примере судеб героев своего романа он раскрывает во всей полноте историю Ингушетии.
С большим мастерством описаны особенности жизни и быта ингушей, что придает роману своеобразный национальный колорит.


"Книга эта не энциклопедия жизни ингушского народа за минувшее столетие. В ней пойдет речь о становлении личности, о борьбе характеров в условиях значительных исторических событий, о людях, создававших эту историю.
Что побудило меня написать этот роман? Долгие годы накапливался материал. Тысячи людей вставали на моем жизненном пути. Участником или свидетелем многих событий нашей эпохи - беспокойной, трудной и романтической - мне пришлось быть самому. Все это заставило меня думать, что я должен всем этим поделиться с современниками и теми читателями, которые будут узнавать нас уже издалека".
Идрис Базоркин. 1968 г.

...А народа жизнь бессмертна, Что бы ни было бы с ним.
Николай Тихонов.

ЗАПЕВ
Снежные вершины,
громады скал,
от сотворенья мира
в хаосе поднявшиеся к небу,
дремучие леса,
кипящие потоки шумных рек,
луга, охваченные радугой цветенья
и ароматом трав,
и гордый человек,
готовый умереть за дружбу,
честь, свободу, -
все это с незапамятных времен
наречено в поэзии народа
страной былин
и именем - Кавказ!
На многих языках
звучит здесь человеческая речь.
Живет здесь братство множества народов.
Когда они пришли, откуда и зачем?..
Никто на это людям не ответит.
А может быть, они извека здесь?
Среди отрогов гор есть Голубое озеро в Чечне.
Купаются там звезды, и луна,
и зори - с наступлением рассвета.
В нем утонуло отраженье древних...
На потаенных берегах его
ученые нашли
стоянку первобытных поселенцев.
У очагов, зажженных молнией,
во тьме веков застыли силуэты...
Что видели они?
Какою представлялась им
судьба грядущих поколений?
Молчат. Ответа нет.
Лишь домыслы о прошлом повествуют...
То было двадцать тысяч лет назад!
А может, это были наши предки?
Страбон и Плиний; Моисей Корейский
оставили для мира имена
людей, когда-то бывших на Кавказе.И сквозь туманы трех тысячелетий
народов наших встали имена.
Столетья мы наследовали скалы,
на этих скалах - каменные башни,
могильники безмолвных мертвецов...
Где отпечаток кисти человека,
где солнца знак - движенья мира символ,
где турий рог на выцветших стенах
о предках нам рассказывали скупо.
Но был еще один хранитель тайн - язык!
Всегда живой и сильный,
ни тленью, ни сраженьям не подвластный
язык-мудрец народа моего.
В нем память прошлых дней
и песня соловья.
В нем сохранился миф про Тейшабайне,
сказ про Батыя - внука Чингисхана -
и про сражения с Тимуром Хромым,
мир покорившим, но не эти горы!
Язык поведал мне, как трудно было дедам,
как мужество их и любовь к свободе
нам жизнь продолжили до этих дней...
И все ж бесписьменный народ - почти немой.
Таким он был от сотворенья мира
до этого столетья на земле.
И вот пришел наш век -
век торжества прогресса,
иск мыслей светлых, радостных надежд!
Отныне
не будет тайн у нашего народа.
Для будущего не умрут легенды,
трагедии, победы и любовь.
Знак времени иной. Иная жизнь течет.
Кто пристально глядит, тот видит очень много.
Кто слушает, с тем время говорит.
Мне удлиннили годы - старики.
Они меня водили в день вчерашний.
К день завтрашний
уходим вместе мы,
идущим вслед,
оставив эту повесть
о том, как выходил народ из тьмы.


ГЛАВА ПЕРВАЯ МЕЧТА
1

Заходящее солнце добела высветило скалы Цей-Лома*, которые стеной окружают крохотные терраски пахотной земли. Посреди этих земель возвышается каменная глыба. Сотни, а может быть, и тысячи лет тому назад оторвалась она от горы и застыла здесь, на полпути к пропасти, подмяв под себя целое горское поле. В старину о ней слагали песни. Но время оставило людям только предание о том, что эту скалу в гневе обрушил на врагов своих великий нарт* Сеска-Солса. Так и зовется она - скала Сеска-Солсы.

На исходе был месяц кукушки*, и горцы готовились к полевым работам. Осенние ливни, зимние снежные оползни наносят камни на пашни и луга. Не убрав их, нельзя ни пахать, ни косить. И Доули уже третий день ходит по склону и перетаскивает булыжники на край поля, где за многие века из таких камней выросли целые курганы. Когда до кургана идти далеко, Доули укладывает камни на краю межи, выравнивая низкую сторону террасы. Третий день она на работе одна, потому что кончилось заготовленное с осени мясо, на исходе ячменная мука и муж ушел в синие скалы, к снежным вершинам, чтобы добыть тура или серну.

Доули устала, камни исцарапали руки. Ноет спина, а впереди еще столько работы! Им предстоит в этом году удобрить свои участки. Три года Доули собирала навоз, и теперь надо было в корзинах перенести его и разбросать на пашне. Иначе земля уже не родит.

Все это было для нее обычным делом. Но сейчас Доули ждала ребенка. Порой работа валилась из рук. Она боялась поднимать с земли большие камни. Ведь уже двоих детей боги забрали к себе. Муж упрекнул за то, что нет наследника.

Пять лет тому назад, когда царь приказал прогнать ингушей из их плоскостных аулов назад, в горы, Доули вместе с другими пришла сюда в эти дедовские голые башни. Дом и все, что было у них, осталось в селении Ангушт*, окруженном зелеными садами. А здесь пришлось на себе поднимать на поля не только навоз, но и землю. За детьми некому было смотреть. В первый год едва собрали то, что посеяли. Зима в башне, как в каменном мешке, потом - голод... Дети ослабели. И когда весной им пришлось в лесу добывать себе пропитание, есть разные травы, они зачахли и умерли один за другим.

С тех пор у Доули не было детей. Муж, а он еще в детстве стал мусульманином, как-то принес ей от муллы наговоренную воду, купил ладанку, но ничего не помогло. Старухи объясняли это тем, что ее испортила «перемена жизни», и советовали обратиться к помощи местных богов. Доули послушалась. Тайком ходила она в аул Кек, где перед храмом плодородия божеликой Тушоли стоял каменный столб - знак мужской силы. Она просовывала в оконце храма треугольную лепешку с изображением креста и зажигала в нише самодельную свечу, потом, упав на колени перед каменным изваянием, показывала ему обнаженную грудь и молила послать детей. И вот плод ее мольбы, ее надежда живет у нее под сердцем.

Доули отдохнула у родничка, что выбивался из-под скалы Сеска-Солсы, послушала, как шевелится малыш, и успокоенная пошла домой. Тропинка к селу вилась высоко по горе, склон которой иногда обрывался отвесной стеной. Внизу металась зажатая валунами река. Доули остановилась передохнуть. Последнее время эти подъемы давались ей нелегко. Она осмотрела нижнюю тропу, насколько позволяло извилистое ущелье, но мужа не было видно.

Солнце уже погасло на вершинах, когда она возвратилась в аул. В чьем-то дворе стучал топор, дети с криком загоняли скотину на базы, из окон и тунгулов* валил дым: хозяйки готовили ужин. На своей половине двора Докки — жена деверя — доила корову.

- Не вернулся? — спросила Доули невестку о муже, имя которого ей, по обычаю, нельзя было произносить.

Докки, не оборачиваясь, молча покачала головой и продолжала доить, мысленно похваливая Дика села - бога всего хорошего, благодаря которому корова сегодня принесла много молока и стояла спокойно.

Доули тоже принялась за хозяйство, сварила ячменную затирку. На чуреки муку теперь уже не расходовали. Ее надо было растянуть до нового урожая.

Братья Турс и Гарак жили в одной башне, разделенной на две части. В этой башне когда-то прошло их детство. Потом они с отцом переехали в Ангушт и жили там вместе, пока не умер отец. Но и после того, как они женились и каждый из них повел свое хозяйство самостоятельно, они чувствовали себя единой семьей. А когда снова пришлось вернуться в эти скалы, под один отчий кров, семьи братьев еще больше сблизились. Жены попались хорошие, жили мирно. Делились последним куском.

Чувствуя, что Доули волнуется за мужа, Докки пыталась успокоить ее. Вернулся с поля Гарак. Поужинав, он лег на соломенную подстилку и, таинственно нашептывая, стал перебирать бобовые четки. Молиться по-настоящему и делать намаз он так и не научился. Вскоре четки выпали из его рук, он громко вздохнул и погрузился в глубокий сон.

Докки перешла на половину невестки. Они уселись у очага на овчинные подушечки и повели долгий разговор. Изредка одна из них поправляла огонь в очаге. Дым застилал верхнюю часть сакли и уходил в небольшое окно.

Женщины, не отрываясь, смотрели на веселые огоньки пламени. Оно отблесками перебегало по их лицам и исчезало где-то в черной глубине закопченных углов жилья. Время шло. Изредка Доули прислушивалась, а потом снова продолжала беседу. Аул погрузился в тишину. Лишь издали доносился ровный шум реки. Доули повернулась к окну. Насторожилась.

- Он!

Женщины вышли на деревянную терраску второго этажа. Теперь и Докки показалось, что она слышит далекий голос. А Доули вернулась к себе, достала из связки, висевшей под потолком, смолистый корень сосны - бага, разожгла его в очаге и побежала по шаткому мостику в боевую башню, которая стояла рядом с жилой, возвышаясь над всем аулом.

С этажа на этаж по скрипучим лестницам, что стояли в углу, Доули стала взбираться вверх. Она с трудом пролезала сквозь узкие отверстия в перекрытии этажей. Совы и голуби, напуганные светом, с шумом вылетали из бойниц. На последнем, пятом, этаже Доули остановилась, едва переводя дыхание. Она высунулась в окно и подняла над головой факел. И тотчас до нее донесся далекий голос. Теперь Доули не сомневалась - это был голос мужа. Но как странно: он доносился не оттуда, куда Турс уходил на охоту, а совсем с другой стороны - из дремучего леса. Доули убрала факел в башню и через мгновение снова высунула его наружу. И снова раздался голос Турса. Значит, он увидел огонь, он ему нужен, потому что ночью в таком лесу человек может заблудиться даже рядом с домом.

- Ну, что там? - спросила Докки снизу.

- Это он. Скажи брату (так Доули называла деверя). Мне кажется, он зовет его.

Докки разбудила мужа. Тот вышел, взобрался на третий этаж боевой башни, прислушался, узнал голос Турса и отправился в лес, освещая путь огромным пламенем бага. Доули видела, как это пламя шло в чаще леса, останавливалось, - видимо, Гарак прислушивался к голосу брата - и снова двигалось дальше.

- Эй! — доносилось с далекой горы.

- Во-вой! Да-вог!* — отвечал голос Гарака, а говорящий камень* кривлялся на разные голоса и передразнивал их:

- Эй-вой!.. Вог-вог!..

Пропели первые петухи, когда женщины увидели на извилистой тропе в свете факела поднимавшихся к башне своих мужчин.

Гарак нес на спине лежг*, набитый мясом. Туре шел следом, держа в руках голову оленя с длинными ветвистыми рогами.

В эту ночь в башне братьев Эги долго не ложились. Женщины варили мясо. Гарак пек на огромной вилке, стоявшей на треноге, оленью печень, а Туре чистил кремневку и рассказывал об охоте.

Когда все было готово, Доули плеснула в золу жирного бульона, а Турс отрезал и бросил кусочек печени и мяса в огонь для предков, души которых всегда живут в доме и получают свою долю через пламя неугасающего очага.

Ужин был обильным, веселым. После ужина Гарак и Докки ушли к себе, а Турс потушил светильники, разделся донага, лег на нары и растянулся на мягкой кошме. Доули прикрыла его одеялом из овчин и прилегла рядом. Он задремал, но, неожиданно проснувшись, воскликнул;

- А ты здорово придумала! Без твоего огня я бы всю ночь проплутал. В лесу темно и глаз пальцем ткнут - не увидишь. - И, засмеявший, добавил: - Только как ты с этим животом в башне через лазы протискивалась? Видно, какую-то мелочь родишь.

Он замолчал, захрапел, повернулся и уже во сне закинул на нее свою большую, тяжелую руку. Счастливая, она лежала, не шевелясь, и слушала, как рядом билось его сильное сердце. Чуть посветлело небо в окне. В очаге уголек треснул, вспыхнул искоркой и погас.

Как ни коротка была ночь, солнце застало всех за работой. Гарак ушел за мясом оленя, которое Турс подвесил в лесу к дереву, Докки погнала в поле ослика, навьюченного корзинами с навозом, Доули стирала золой белье мужа, а Турс старался приладить корзины к бычку, чтобы возить навоз сразу и на нем и на ослике.

Доули стирала в чаре*, сидя на корточках, и изредка бросала взгляд на Турса. Широкий в плечах, чернобородый, в долгополой коричневой рубахе домотканого сукна и в таких же шароварах, он с удивительной ловкостью делал громадными ручищами свое нехитрое дело. Наконец все было готово, корзины наполнены. Доули поднялась, вытирая руки о подол, чтобы идти с Турсом в поле. Он повернулся к ней, прикрыл ладонью левый глаз, на котором было плотное бельмо, — он делал так всегда, разговаривая с людьми, - и сказал:

- Оставайся.

Она недоуменно посмотрела на него.

- Я и сам справлюсь. Детская работа. А ты... тут найдешь, что тебе делать... И так небось наворочалась с камнями за эти дни... - Он улыбнулся, что с ним бывало очень редко.

Доули поняла улыбку. Каким дорогим, близким он был ей сейчас, с этим единственным, добрым для нее карим глазом, с этой глубокой морщинкой, залегшей у рта.

- Что же ты, один пойдешь? Я не устала! - возразила она. Но его лицо уже снова стало суровым, и он строго сказал:

- Не торопись. До осени еще наработаешься!

Он хлестнул осла прутиком, и тот пошел, потянув за собой привязанного к седлу бычка. Турс размашисто зашагал следом.

Уже полдня Турс и Гарак, вернувшийся из леса, перевозили на свои поля навоз. День выдался нестерпимо жаркий. Туре расстегнул ворот рубахи, что позволял себе очень редко.

В полдень и люди и животные отдыхали. Туре снова лежал на нарах, а Доули занималась домашними делами. Ей казалось, что муж не замечает ее. Но он видел все, видел, как смазанные свежим маслом блестели у Доули волосы. Ее длинное, сбоку подоткнутое платье после стирки стало ярко-красным, а шаровары светлыми. Он заметил и небольшие мешочки, появившиеся в последнее время у нее под глазами.

«Трудно ей уже, - подумал он и, забросив руки за голову, приятно ощутил в них матерую силу, - да я и сам справлюсь с любой работой в этом доме. Была бы работа!»

Остаток дня он снова возил навоз. Доули, взяв у соседей корзины, к его возвращению наполняла их, так что он не тратил на эта времени.

К вечеру над Цей-Ломом появились мелкие стайки облаков, потом, слившись в большие громады, они переползли через хребет медленным водопадом и растеклись по ущелью. Подул свежий ветер, стало прохладно. Доули вздохнула с облегчением и обрадовалась за Турса.

За день от горы навоза почти ничего не осталось. Теперь надо будет только разбросать его по терраскам и пахать.

Вечером Турс ходил по двору, посматривал на небо, проверял мешки с семенами ячменя, затачивал лемех. Ему не терпелось выйти с быками на пашню, схватить соху, всадить ее в землю и начать борозду. Такая это была пора - месяц кукушки.

Перед тем как лечь, Турс снова вышел во двор и вернулся озабоченный.

- Дождь будет, - бросил он хмуро, а потом добавил: - Дождь ничего, да ненадолго бы...

Легли спать. Среди ночи Доули проснулась. Турс глядел на окно. Комната озарялась вспышками далеких молний. Редкие косые струйки падали на пол. Доули поднялась и закрыла окно рамой, обтянутой бычьим пузырем. Резкий порыв ветра толкнул ее и затих. Приближалась гроза.

- Рано. Не ко времени! - вырвалось с досадой у Турса.

Он завернулся с головой в тков*, лег ничком на свою кошму и затих. А Доули долго еще смотрела на едва высвеченное пятно окна, и ей все мерещилось в нем чье-то страшное и злое лицо.

Утро наступило хмурое, дождь лил, не переставая. По тропкам и переулкам аула бежала вода. Редкий человек показывался где-нибудь во дворе. Скотина и та не хотела пастись и понуро стояла у стен башен и солнечных могильников*. Гарак стучал за перегородкой топором, выстругивая новое ярмо для быков, а Турс не находил себе места. То он шел во двор и глядел на небо, то ложился на нары и делал вид, что спит, то садился на турью шкуру и начинал перебирать четки. А дождь лил и лил без конца.

Начало смеркаться, когда он вдруг схватил со стены сохнувшую оленью голову с рогами и крикнул жене:

- Снеси к элгацу Елты. Может быть, это он злится, что его не почтили, и нагоняет тучи!

Доули накинула шаль, взвалила на плечо оленью голову и, уже открыв дверь, обернулась:

- А может быть, подождать дотемна? Хасан-мулла увидит... Снова будет укорять за го, что ходим к старым богам!

- Тогда пусть остановит дождь! - закричал Турс. - Люди не сегодня начали жить! Жили и до Хасан-муллы... Иди!

И Доули ушла. Глядя на башни, Туре видел, как она по камням переходила через потоки воды и поднималась вверх, за село, где в кругу священных ореховых деревьев, увешанных рогами животных, темнел домик со ступенчатой крышей, в котором испокон веков жители села чествовали покровителя охоты.

Видел Турс, как Доули молилась, стоя на коленях.

Но не помог Елта. Вода нескончаемо лилась с неба всю ночь. Наутро жители аула в тревоге стали собираться кучками. Этак вода прополощет все пашни, и останется один песок, на котором не вырастишь даже колючку. А тогда голод.... Что делать? Одни предлагали молить нового бога Аллаха, другие, и среди них старые люди и женщины, советовали воздать хвалу богу солнца, который один может разогнать тучи и согреть землю.

Наконец после долгих споров решили не обижать никого. Мусульмане собрались во дворе Хасан-муллы, язычники пошли к горе Цей-Лом. Братья тоже разделились. Гарак пошел просить милости у бога солнца и, стоя в толпе людей, обнаживших головы, за каждым словом жреца, воздевавшего руки к небу, вместе со всеми исступленно повторял:

- Гелой! Голой!*

А Туре, снедаемый мыслью о том, что допустил святотатство, отослав оленьи рога ячыческому богу, поволок бычка во двор Хасан-муллы и сам зарезал его в жертву великому Аллаху.

Но ни в этот день, ни ночью дождь не перестал... На рассвете аул проснулся от страшного вопля. «Наводнение! Сносит землю!» - кричал кто-то, пробегая мимо башен. «Наводнение! Наводнение!» - понеслось от жилья к жилью. Захлопали двери, заметались горцы, дико залаяли, залились растревоженные псы. Люди, кто с топором, кто с деревянной лопатой, устремились к земле. Когда они прибежали к пашням, там, казалось, не изменилось ничего. Вековечная Цей-Лом стояла яркая и чистая, вымытая дождем. Только вершину ее скрывали тучи. Серые осыпи по-прежнему лежали на своих местах, и, лишь приглядевшись к земле, можно было понять, какое бедствие угрожает людям. Едва заметные для глаза струйки воды промывали поля, вынося из них чернозем.

Нужно было что-то делать.

- Нарезайте борозды! - закричал Турс, покрывая шум непогоды.

И люди ринулись к земле. Чем попало начали они копать вдоль и поперек неглубокие канавки, в которые тотчас же устремлялась вода. Появились быки с сохами. Мокрые от дождя люди шаг за шагом избавляли землю от нависшей угрозы. Однако дождь уже успел причинить зло. О хорошем урожае нечего было и думать, но хоть сам-два можно было надеяться собрать.

Земли Турса и Гарака находились рядом. Турс сразу заметил испуг, мелькнувший в глазах брата, и слезы Докки. Доули он не позволил идти сюда. И, даже не посмотрев на свой участок, он кинулся помогать Гараку. Тот с отчаянием бил топором борозды, а Турс спокойно подхватывал на лопату бурый щебень и аккуратно откладывал его в сторону. Работали братья дружно - только Гарак торопливо, а Турс размеренно, как вол. Вскоре на земле Гарака вода побежала по проложенным для нее дорожкам. Тогда братья перешли к Турсу.

С разных сторон доносились возбужденные голоса: люди понукали упряжки, ругали нерасторопных, звали на помощь...

Народ боролся за свое будущее, за свою жизнь.

А дождь лил и лил, и казалось, ему не будет конца.

Вдруг люди замерли. Зловещий, все нарастающий рокот заполнил ущелье. Что это? Рушатся небеса или горы тронулись с места?

- Им!* - крикнул Гарак.

Он смотрел на гору, и его глаза наполнились смертельным страхом. Люди, увлекая за собой животных, кинулись из лощины, бросив на произвол дикой природы старинные земли рода Эги.

Турс оглянулся. С крутого склона горы прямо на него стеной шел поток жидкой грязи и валунов. Он все сметал на своем пути, все поглощал. Земля дрожала. А в воздухе стоял грохот.

- Сюда! - завопил брату Гарак и кинулся к скале Сеска-Солсы.

Но Турс не услышал его. Он впился глазом в надвигавшийся вал, будто хотел остановить его. Суконная накидка свалилась с него, обнажив по пояс. Он поднял над головой огромные кулаки, в ярости напряг могучие мышцы и, застонав, как зверь, кинулся навстречу потоку. Бессмысленная, тупая сила стихии и великая сила жизни шли друг на друга...

Гарак оглянулся... Казалось, для Турса не было уже спасения. Ужас исказил лицо Гарака. Он кинулся назад, схватил брата за руку и с нечеловеческим усилием потянул за собой.

Когда по каменным уступам он втащил его на вершину скалы и, задохнувшись, свалился вместе с ним, серый, клокочущий поток промчался мимо, дробя валуны и обдавая подножие скалы черной грязью.

Турс поднялся, подошел к краю обрыва, посмотрел вниз. Земли его больше не было. Слава Аллаху, только его земли. Все остальные поля, даже площадки Гарака, остались в стороне.

- Эй! - торжествующе закричал он обессилевшему потоку, как живому. - Ты нам ничего не сделал! - И его раскатистый смех повторили говорящие камни Цей-Лома.

Шатаясь, поднялся и подошел к нему Гарак.

- Живы! Живы! - донеслись голоса снизу. И Гарак на людях обнял брата.

Во второй половине дня дождь стих и горы очистились. Люди трудились на своих полях дотемна. Одни восстанавливали стены, подпиравшие террасы, другие продолжали разбрасывать навоз, а пострадавшие возили землю из леса, что был на противоположном склоне. Ко/ многим и ч соседних аулов пришла на выручку родня.

Каждому можно было чем-то помочь. Но только не Турсу. Его террасы были полностью сровнены со склоном и занесены глубоким слоем песка и камня. Здесь просто нечего было делать.

Турс целый день трудился на участке брата. Он распорядился привезти сюда остаток навоза. А Гарак был весел и работал как никогда. Он сегодня вперные узнал, что значит потерять брата и снова найти его. Он понимал, что земля у них общая, отцовская, и поделили они ее сами. Знал, что теперь надо будет обеим семьям кормиться вот с этого оставшегося клочка И нее же Гарак был рад. А Докки не могла подавить в себе чувства досады за то, что придется бедствовать, так как урожая с земли им самим хватило только на три месяца и хлеб приходилось выменивать на скотину. А что же будет теперь?.. Бедность убьет их. Слезы застилали глаза. Беда - для всех беда. А для бедняка - она вдвойне.

Но их ждала иная судьба.

Домой братья и Докки пришли поздно. Турс был усталый, но спокойный. Он увидел заплаканные глаза жены и тихо сказал:

- Не будем раньше срока справлять поминки. Аллах всемогущ. Здесь он у нас взял, - значит, где-то отдаст. Грех отчаиваться, грех роптать... Так говорит Хасан-мулла. У меня есть еще руки. Покуда я жив, вы не останетесь без ничего...

Доули виновато улыбнулась:

- Да разве я о том! Я счастлива, что ты остался. Не знаю, кому и молиться за это!

- И я не знаю... - помолчав, неожиданно ответил Турс и, подумав, добавил: - Только, ее ш уж так хорошо, что я остался, за это благодари Гарака.

После ужина он смял со стены чондыр*, уселся на нары, долго настраивал волосяные струны и наконец повел смычком.

Он играл старинную горскую мелодию, протяжную и грустную, как долгие зимние сумерки, как жизнь человека, у которого сверху недоступное синее небо, снизу серый камень, а кругом дикие силы природы.

Тихо вошел Гарак. Постояв, приблизился к очагу, опустился на низенькую скамейку. Доули поднялась ему навстречу и снова села на пол, продолжая перебирать шерсть. Немного погодя, незаметно вошла и остановилась у дверей Докки. Турс, казалось, никого не видел. В очаге легким бездымным пламенем теплился огонек. Над светильником по бревнам потолка тонкая струйка копоти чертила ровные круги. Стены словно раздвинулись, исчезли, и вместо них сама ночь, темная и тяжелая, встала вокруг людей. Пели струны. И Турс, думая вслух, пел тихим, глубоким голосом:


- Отчего вы, горные реки, седые?

- Мы от вечной боли в боках седые.

- Отчего ж ты, птица в небе, седая?

- И ответил орел: - В облаках летаю.

- Отчего же вы, горы отцов, седые?

- Мы от горя и доли твоей седые....


Горы, горы мои, колыбель вы и мать родная!.. А у матери доля - всегда седая...

Голос Турса умолк, а струны все пели. Женских лиц почти не было видно. Бежали мысли, бежали слезы. Мысли у каждой разные, слезы - одни, женские. Гарак надвинул папаху на лоб, поправил костер. Огонек вырвался на волю, заиграл веселым язычком, осветил, словно поджег, его смуглое лицо.

Туре перестал играть, задумался, глядя на освещенное, негасимое пламя родного очага. Когда и кто зажег его для них? И что станет теперь с его потомками, для которых он сохранил этот свет и это тепло? Сумеют ли они оставить его огонь тем, кто придет сюда следом за ними?

- На нас навалилась беда. - Голос Турса зазвучал так неожиданно и громко, что женщины повернулись к нему со страхом. - В доме я старший. Моя забота - думать о всех. Землю отцов, которая осталась у нас, я поручаю тебе. - Он обращался к брату.

Гарак встал.

- Вас она кормила и будет кормить. А о нас не думайте. Завтра с Богом — пахать!..

- Нам двоим не был тесен материнский живот. Не был узким этот кров наших предков. И то, что родит наша земля, должно быть общим. Кто же я, по-твоему? — почти с гневом возразил брату Гарак. Он был слабее и меньше Турса, но сейчас он всем казался огромным и сильным.

Турсу было радостно, что у Гарака такое родное сердце. Стоя у двери, Докки проклинала себя в душе за мысли, которые мучили ее сегодня, когда на пашне по-хозяйски трудился Турс.

- За кого ты нас принимаешь? - воскликнула она. Голос ее сорвался, и она убежала за перегородку.

- За своих! - крикнул ей Турс. - И поэтому будет так, как я говорю, пока я здесь старший! - добавил он строго. - А слезы будете лить там, где им место! - С этими словами он повел смычком, и чондыр откликнулся веселым плясовым мотивом.

Ночь Турс спал хорошо. Первый раз в жизни он проснулся без забот, без мысли о том, что надо работать. Некуда было торопиться, нечего было делать. Он не знал еще, что придумает, но знал одно - в тягость он никому не будет!

У Гарака и Докки было тихо, видимо, они ушли на работу, как он велел. Но во дворе слышались голоса. С Доули разговаривали какие-то

мужчины. Надев шапку и суконные чувяки, он вышел. У ворот стояли его соседи и Хасан-мулла. Поздоровавшись, Турс пригласил их в дом, но они отказались. Они хорошо понимали, какое несчастье постигло Турса. Что сказать, чем утешить, как помочь? Хасан-мулла первым прерчал молчание:

- Нам всем тяжело. Аллах наказывает нас за то, что не все мы веруем в него, когда он щедро предлагает нам свои откровения. Не все расстались с прежним неверием. Но ты хороший мусульманин. Ты дал бычка, чтоб принести жерту за все село, и ты пострадал за других. Амин ёаллах! Я заявляю об этом при всех! В законе пророка Мухаммеда — да во возвеличит Аллах имя его! — говорится о том, что брат должен помогать брату. Из десятой доли урожая, что дается в жертву сиротам и вдовам, мы не забудем поддержать и тебя!

Хасам-мулла еще не старый и красивый мужчина. Он во всей округе один умеет читать Коран и писать ладанки. Отец посылал его учиться. И он пробыл в Аравии пятнадцать лет. И теперь люди относились к нему с большим почтением. Даже те, которые колебались, стоит ли во имя бога Аллаха изменять всем своим старым богам.

Обычно, как он советовал, так и делали. Никто не мог сказать умнее его. Но на этот раз после Хасан-муллы протолкался вперед сосед Турса — Пхарказ*. Долговязый, сутулый, он расставил широкие, как у гуся, босые ступни и заговорил:

- Хасан-мулла, ты всегда учишь нас, как бы это... только хорошему! Столб в земле. Но если он расшатан, ему нужда подпорка. А если человек в беде, она ему нужна еще больше. Мы сделаем так, как ты сказал. Но, как бы это... мне думается, перед Аллахом было бы неплохо, если б мы решили не только об одной осени... а о всей жизни Турса...

Это верно! — поддержали Пхарказа горцы.

- Так вот, как бы это... Ведь с каждым могло случиться... Не записано ли в иконе пророка, чтоб нам всем вместе помочь Турсу купить себе новую землю?

Народ одобрительно зашумел.

Хасан-мулла, к которому обращался Пхарказ, улыбнувшись, развел руками:

- Разве Аллах может быть против хорошего дела, против добра! О твоих словах надо всем полумать. Ведь не у каждого найдется что дать!

Турс, который слушал их с большим вниманием, поднял голову.

«Вот какой Пхарказ! думал он. - Сам гол, в зиму и лето одна овчина на плечах, а готов поделиться последним. А этот, Цогал*, восемь детей!.. Ноги уже как дерево стали. Чувяки только в мороз одевает... и тоже согласен отнять у своих малышей кусок хлеба для меня... И все остальные...» — И Турсу стало тепло.

- Соседи! Люди мои! Пусть у вас всегда все будет и ничто не уменьшается! Плохой у меня день! Но я что-нибудь придумаю, как-нибудь обойдусь. А долю вдов и сирот, не обижайтесь, не приму. Потому что я не вдова и не ребенок-сирота. Вот они, руки... значит, я что-то еще смогу... Я благодарен тебе, Хасан-мулла, и тебе Пхарказ, за вашу доброту. Если сам не справлюсь с бедой, если у меня ничего не получится, конечно, я приду к вам, куда же мне еще! Соседи мы... Стыдиться не буду. Пусть Бог воздаст вам за добро!..

Люди начали расходиться. Но, прежде чем уйти, каждый еще раз подходил к Турсу и предлагал ему свою помощь.

Хасан-муллу Турс задержал. А когда двор опустел, пригласил войти в башню. Здесь он усадил его на почетный, резной стул, которому, наверно, было столько же лет, сколько и самой башне, поставил перед ним накрытый Доули низенький столик с олениной и лепешками.

Воздав молитву Аллаху, Хасан-мулла принялся за еду, необычную даже для него.

Турс как хозяин стоял и каждую минуту был готов услужить гостю. Он обдумывал предстоящий разговор с Хасаном, от которого зависело многое.

Когда гость наелся, Турс попросил его расположиться для отдыха на нарах. Он помог Хасан-мулле расстегнуть ворот на зеленом бешмете. Это был единственный во всем ауле бешмет из атласной ткани. Турс дотрагивался до его блестящих нитяных пуговок с благоговением. Затем он стянул с него чувяки персидского сафьяна и усадил на войлочную кошму.

- Слушаю я тебя, Турс, - сказал Хасан-мулла, сложив руки на груди и глядя на лазурный кусочек неба, который был виден в окне.

Турс помолчал. Ему легче было день работать в лесу, чем час говорить с таким умным и ученым человеком. Но делать было нечего. Он отослал Доули, помолчал еще, посмотрел, как гость, в окно и сказал:

- То, что мне пришло в голову, это не от силы и гордости, а от бессилия моего... Все знают, что часть земли нашего рода Эги некогда досталась роду Гойтемира. Ею уплатили за их человека, который умер, как говорят, по вине человека из нашего рода. Но я слышал, что моего предка вынудили отдать землю. Он уступил силе, а не правоте. Если б я был уверен в этом, я попробовал бы вернуть свою землю назад. И, может быть, Гойтемир поймет, что волк заскакивает в овчарню не для того, чтобы порезаться с собаками или поймать лбом пулю, и решит спор по-доброму? Мне же терять нечего! Что ты на это скажешь?

Хасан-мулла внимательно следил за выражением лица Турса. Оно не предвещало ничего доброго. Нетрудно было заметить: под видимым спокойствием Турса скрывалась отчаянная решимость так или иначе найти выход из положения.

- Я не судья, - смиренно сказал Хасан-мулла. - Тем более, речь ведь идет о том, что было до нашего с тобой появления на свет! Но раз ты ждешь от меня ответа, я скажу тебе...

Было это, как рассказывал мне мой дед, при отце его или даже при его деде. Двое парней - один из рода Гойтемира, другой из вашего - пасли овец. Гойтемировский парень заснул, а ваш подкрался и из озорства ударил рядом с ним палкой по земле. Спросонья тот так испугался, что умер. И между вами возникла вражда. Ваши не принимали вины на себя, а те утверждали, что вы убили их человека. Никто не мог решить этого спора. Тогда пригласили мудреца по имени Тантал. Он происходил из тех ингушей, что издавна живут в Грузии. Рассказали ему все и попросили решить спор. Тантал велел принести на то место, где умер гойтемировский парень, моральг* нетронутого кислого молока и поставить на землю. Потом велел вашему парню ударить по земле палкой рядом с моральгом так, как он сделал это первый раз. Парень ударил. От сотрясения сметана на молоке разошлась.

«Такая же трещина должна была появиться и на мозгах умершего», — объявил Тантал. И с ним согласились все, даже парень, которого обвиняли в убийстве. У родителей юноши не было двенадцати коров, чтобы отдать за убитого, и им пришлось расплачиваться землей. Так вы остались без своей лучшей пашни, без луга. А Тантал за это решение получил от Гойтемировых кусок скалы с плоской вершиной, на которой и выстроил башню Ольгетты. Потом он перевез из Грузии семью. Но счастья ему не было. Ты знаешь рассказ об этой башне. Люди говорят, что Бог покарал Тантала. Наверное, Бог решил: открытый моральг — это не закрытый череп человека, и мозги - это не кислое молоко...

А что я сам думаю об этом? Я думаю, что если бы у умершего парня душа была мужская, она не выскочила бы из-за удара палки по земле, как лягушка из болота. Тут другого по голой голове кинжалом хватят, и то не могут дождаться, чтоб умер! Значит, у гойтемировского была женская душа. И если бы вы им дали половину стоимости - шесть коров, с них было бы вполне достаточно! Но на их сторону встала сила и неправда...

Чем больше слушал Турс Хасан-муллу, тем темнее становилось у него на душе. Злость и обида поднимались в нем против старшины Гойтемира, который теперь стоял во главе своего рода. Ему казалось, что это несправедливое дело совершилось вчера, а не в глубокую старину, от которой не осталось на земле ни одного свидетеля.

- Хасан-мулла, Бог наградил тебя умом, а ты отдаешь его людям! Слава Аллаху и благодарение тебе! Я знаю, что мне теперь делать. Я возьму свое.

Турс сказал это так твердо и решительно, что даже гостю его сделалось не по себе.

- Турс, быстрая речка до моря не добегает! - Хасан-мулла прищурился. - Очень старое это дело... Трудно его поднимать. Трудно спорить и доказывать свое, когда между тем, что было, и вами лежит в могилах несколько поколений. Гойтемир не ребенок, не трус. Да к тому же начальство уважает его. Он ведь старшина! Вражда была ваша, и мир был ваш. Я не вмешиваюсь. Но советую тебе... подумай. Может быть, ты не в ту сторону идешь? - Хасан-мулла надел чувяки, встал. - Я пойду. Аллах воздаст тебе за хлеб-соль! Но запомни: из всего, что мы говорили, самое важное - терпение! С такими, как Гойтемир, можно сговориться только тогда, когда ручка кинжала в твоих руках, а лезвие в его...

Он ушел. Турс лег на нары и замер, словно медведь в засаде.

С вечера он одолжил у соседа верхнюю рубаху турецкой бязи, которую тот привез из Тифлиса, а утром, позвав брата, отправился с ним в соседний аул Гойтемир-Юрт, к Гойтемиру.

Фамильных братьев у Турса было немало. Одни жили рядом, в ауле, другие давно переселились на плоскость. Однако пока он никогда не звал их на помощь.

Доули слышала весь разговор с Хасан-муллой. У нее екнуло сердце, но вида она не подала, потому что знала - в таком деле муж с ней считаться не будет. Да и что она могла посоветовать? Не затевать тяжбы?

По дороге Турс поведал свои планы Гараку.

- А что думаешь делать, если он откажется говорить об этом? - спросил Гарак брата.

- Думаю, не откажется! - уверенно ответил тот.

Когда за последним поворотом тропы открылся многобашенный Гойтемир-Юрт, Турс зашел в кустарник, снял свою шерстяную дерюгу с заплатами и надел рубаху соседа, которую нес на палке за плечами, чтобы не запачкать до времени. Гарак смотрел на него с восхищением. Спрятав рубаху Турса в орешнике, братья продолжали путь.

Турс по-прежнему шел впереди. Гарак нес его заряженное ружье и курил чубук с глиняной трубкой на конце. Турс был старше брата, но когда они оставались одни, вели себя как равные. Однако на людях Гарак проявлял к Турсу должное уважение и при нем не садился, не ел, не вступал в разговоры. Кончая курить, Гарак последний раз затянулся и выпустил целое облако дыма. Ветром дым занесло на Турса. Он сплюнул и выругался.

- Ты что, лису выкуриваешь, что ли?

- Кончил, — тихо ответил Гарак и, выбив пепел, спрятал горячую трубку за пазуху.

Издали завидев их с плоской крыши заброшенного каменного свинарника, громко залаяла овчарка.

Жилая и боевая башни замка Гойтемира находились во дворе, окруженном высокой стеной. В ней была всего одна дверь. Вокруг стены стояли загоны для скота, для хранения сена и каменные кормушки. Гойтемир сидел у стены. На вид это был мужчина лет пятидесяти пяти. Освещенный утренним солнцем, он, казалось, дремал. Голова его в белой папахе была задрана вверх. Резко выделялась небольшая рыжеватая бородка, мохнатые брови и мясистый, крупный нос. Присмотревшись к братьям, он встал, словно только теперь узнал их, и пошел им навстречу, по-молодому гибкий в спине. Одет он был в холщовый бешмет и черкеску. Поздоровавшись, Гойтемир пригласил братьев в дом и пошел вперед.

- Как хорошо, что вы пришли, - сказал он своим резким, высоким голосом. - Я собирался сегодня поехать к вам. Такое несчастье! И вечно беда объявится там, где ее меньше всего ждут. От всей души сочувствую! Многое отдал бы, чтобы этого не случилось!.. - С этими словами он поднялся по каменной лестнице на второй этаж башни и ввел братьев в комнату для гостей.

- Садитесь! Располагайтесь поудобнее, - пригласил он с кажущимся радушием, и его трудно было заподозрить в неискренности.

Здесь было гораздо светлее, чем у Турса. Вместо очага у одной из стен - широкий камин. Вдоль двух других тянулись нары, которые сходились в углу. На них - войлочные ковры. Такие же ковры с ружьями - на стенах. Окно затянуто не пузырем, а белой бязью, под ним деревянная кровать со стопкой войлоков и горкой подушек. Под потолком на вбитых в стены деревянных колышках висели бутылки, тарелки, чашки. Братья сразу увидели всю эту роскошь и оценили богатство хозяина. Турс сел на низенький стул, Гойтемир тоже. Когда закончились расспросы о здоровье, о семье, Турс приступил к делу. Он откашлялся, строго взглянул на Гарака, с мрачным видом стоявшего у дверей в нахлобученной войлочной шляпе, и начал:

- Меня привела сюда моя беда.

- Я понимаю. Правильно сделал, что пришел. Я очень рад этому, - перебил его Гойтемир

- Может быть, ты и не рад будешь, когда узнаешь, зачем я пришел. Но делать нечего.

- Я понимаю, - снова перебил Гойтемир. - Ты не тот гость, который приходит с дарами. Сегодня ты не тот гость. И это не твоя вина. Говори, Турс, твори, что надо. Мы все сделаем.

Тогда Турс обстоятельно повторил Гойтемиру всю историю их давнишней тяжбы и и конце сказал:

- Тебе, видно, все это известно не хуже, чем мне. У наших предков не было бога Аллаха. Им не грешно было есть чужое. Но мы с тобой одной веры. Я не хочу чужого, но и ты не должен есть хлеб с моей земли, если тебе досталась нечестно, и дожидаться, чтобы я умер с голоду. Греховной тебе будет моя кровь. У тебя от моей земли не прибавится и не убавится. Ты имеешь нее. И дай Бог, чтоб было у тебя больше! А мне, если ты не вернешь землю отцов, ничего не остается, как только умереть. И ты понимаешь: жизнь для меня сегодня ничего не стоит.

Последнюю фразу он произнес дрогнувшим голосом. В глазу его сверкнула решимость, и Гойтемир заметил это.

- Я понял, - сказал он спокойно. — Все понял. Будем говорить по-мужски?

Турс утвердительно кивнул головой.

- Тогда слушай. Того, что ты сказал, достаточно для новой вражды. Но я буду говорим, с тобой так, чтоб в судный день мне не пришлось опускать глаз. Ты сказал, что мы взяли с вас полной мерой, как за убитого, и что это несправедливо. А как ты считаешь: вы вовсе не были повинны в смерти Тешала? Так его звали. Он сам по себе умер?

- Нет. Не сам. Но и не оттого, что мы чем-нибудь повредили его тело.

- Но сколько же ты признаешь вины за собой?

- Не больше половины. Шесть коров. Гойтемир помолчал.

- Турс, вот брат твой, он свидетель моих и твоих слов, хотя я и так знаю тебя как честного человека. Земля твоих предков - у моих сородичей, таких же бедных, как и ты. На ней кормится несколько семей. Отнять ее у них, - значит, разорить их или я должен дать им другую. -

Он вскочил, избоченился, подпершись рукой. - Но я не Гойтемир, если не сдержу слова: давай, веди сюда шесть коров и забери свою землю... Бери! Всю! - закричал он. - Я не хочу твоей гибели. Но будь хозяином слова! А за судьбу своих братьев я буду отвечать!.. Наступило молчание.

- Или ты думаешь, что за жизнь человека и шести коров много?.. Ко всему был готов Турс. Он готов был сражаться за свое право хоть со всем Гойтемировским родом и умереть, если надо. Но такого не ожидал. И он простодушно, по-детски воскликнул:

- Но у меня нет шести коров! Где я их возьму?

- Так неужели, когда ты шел ко мне, ты думал, что я не человек? Не должен же я из-за того, что тебе нужна земля, забыть кровь предка, законы гор, выставить себя на посмешище?! Ведь если я тебе просто так верну землю, полученную за жизнь человека, у меня завтра камня в родовой башне не оставят! Ты же знаешь людей. Скажи, что я неправ.

Турс молчал. Доводы Гойтемира для него, не искушенного в спорах, казались неотразимыми и даже справедливыми.

- Но я думал, что ты должен вернуть мне половину той земли...

- Нет, Турс. Не все должно поворачиваться так, как ты повернешь. Твое слово - шесть коров. Ты пришел заново ворошить покойника. Так держи слово. Шесть коров!

- Видимо, ты прав, - согласился после раздумий Турс. - Я буду помнить наш уговор. И когда у меня будет шесть коров, я вернусь за своей землей...

Он поднялся.

- Сиди, сиди, - закричал на него Гойтемир, - не коснувшись хлеб-соли моей, никуда не уйдете! Эй! - строго сказал он, открыв двери в соседнюю комнату. - Пропали вы там, что ли! Торопитесь!

И тотчас же было подано шу* с дымящейся грудой баранины. Гара-ка позвали есть в другую комнату. За едой Гойтемир сказал:

- Недавно в округе собирали нас — старшин обществ — и говорили, что есть бумага полуцаря*. В ней сказано: земля, которой сейчас владеют люди, будет принадлежать им вечно. Но, может быть, тебе как пострадавшему вернут твой надел? Я говорю о земле, которую у вас отобрали в Ангуште. Если ты хочешь, я готов поехать с тобой в город и просить за тебя начальство.

Подавленный Турс горячо ухватился за эту мысль. Уходя, он просил Гойтемира не помнить зла.

- Когда мышь попадает в ловушку, она готова влезть в любую дыру! - сказал он и ушел.

Они условились встретиться через день под стенами города Бурув*. В тот вечер Гойтемир зарезал барана в честь почетного гостя Хасан-муллы и благополучного избавления от неприятности. Теплая беседа затянулась допоздна. Провожая гостя, Гойтемир говорил:

- Если б не твое предупреждение, я мог бы его выгнать. Тогда, кто знает, чем бы все это кончилось! Он ведь сейчас голоден, как волк по весне. Ему все нипочем.

- Во имя Аллаха и пророка Мухаммеда мы призваны мирить братьев-мусульман. — Мулла говорил тихо. — Турс — набожный человек. И если ты поможешь ему, ты сделаешь богоугодное дело...

- Ты прав, - ответил Гойтемир. - Сытый волк стаду меньше опасен... Они вышли за ворота.

- Лошадь! - крикнул Гойтемир, и Хасан-мулле подвели коня.


2


В Дарьяльском ущелье еще стлался рассветный туман, когда Турс, миновав башни аула Фуртауга, вышел на Военно-Грузинскую дорогу. Прижавшись к скалам, она вилась здесь по правому берегу Терека. Иногда уходила под навес, выдолбленный в горах солдатами ермоловских времен, и непривычному путнику казалось, что эти громады обрушатся и погребут его под собой; а иной раз выбегала на открытый простор ущелья и петляла в зарослях барбариса и облепихи. Около хутора Длинная Долина Турс нагнал арбы, которые тоже шли в город. На одних были дрова, на других - липовая кора. Ею в городе крыли крыши. Кирпичных строений, да еще под черепицей, там было очень мало. Такую роскошь не мог позволить себе отставной служивый или горец, спустившийся жить под охрану крепостной стены. А эти люди и гарнизон составляли основное население Владикавказа.

На последней арбе ингуш вез тушу убитого кабана. Всю дорогу попутчики подтрунивали над ним. Ведь на деньги, вырученные за свинину, он не имел права купить ничего, кроме материи на женские штаны.

Посмеявшись вволю, заговорили о жизни. Турс рассказал о своей беде. Горцы сочувствовали ему, потому что сами были безземельными. Землю, на которой стоял их хутор, забрали в казну, и они были вынуждены арендовать ее, а заодно сенокосы и пашни. За это с них взимали сто рублей в год и еще по три рубля налога с каждой семьи.

- Теперь, когда все на земле и под землей и леса наши царь объявил своими, не верится, чтоб тебе вернули твой участок под Ангуштом, заселенным казаками, - говорили они. - Если б все мы подохли с голоду, царь только обрадовался бы и забрал себе все, что еще осталось у нас!

Турс помрачнел. Он не мог представить себе, что делать, если ему откажут. Ведь он умел только пахать да ходить за овцами.

Туман поднялся. Но солнце вышло белесое. Обмелевший за зиму Терек, чистый и прозрачный на перекатах, вскидывался белой пеной на валунах. Он с шумом врывался в город и бился о высокие берега. Арбы подходили к Владикавказу. Это было самое большое человеческое поселение, какое горцы могли представить себе. Там в садах, в беспорядке стояли избы под тесом и липовой корой. За садами возвышались полуторасаженные стены крепости из кирпича и камня. А за ними — многочисленные кирпичные купеческие дома и особняки отставных офицеров, да величественно царившие над всем колокольни собора, церквей и казенные дома канцелярий начальника Терской области, штаба войск, атамана и городской управы. Через весь город шел бульвар. Его липовая аллея и деревья городского сада только что начали покрываться нежной зеленью.

Турс не первый раз приезжал сюда. Еще лет пять тому назад здесь стояла только крепость. Но с тех пор, как ее назвали городом, она разрослась и вширь и ввысь. Около крепостных ворот Турс снял с арбы свои хурджины и распрощался с попутчиками. Недалеко от стены, на пригорке, росла большая липа. Из-под нее вытекал светлый родничок. Тут же стояла скамейка, возле которой земля была усеяна шелухой подсолнечника.

Турс сел. Гойтемира еще не было. Он достал из хурджина кусок оленьего мяса, поел, напился прохладной воды.

В город со всех сторон стекались арбы, подводы, люди гнали скот. Был базарный день.

В крепости раздались звуки трубы и дробь барабана. Из ворот показались солдаты. Шла смена караула. Турс никогда не видел солдат в строю. Он был поражен их четким шагом, формой и ружьями с примкнутыми штыками.

- Ассалам алейкум, - услышал он в это время позади себя и, оглянувшись, увидел подъехавшего Гойтемира.

Обрадованный Турс вскочил, и они двинулись к городским воротам, на которых под железным крестом была высечена надпись: «Крепость Владей Кавказом! Сооружена 1784 года Высочайшим повелением Российской императрицы Екатерины Великой».

Дожди прошли и здесь. Подводы и люди вязли в грязи на узеньких разъезженных улицах. Всюду блестели огромные лужи, под которыми скрывались страшные для подвод колдобины.

Гойтемир ехал верхом, а Турс, разувшись и засучив штаны, брел следом, с трудом вытягивая ноги из глины.

Наконец они добрались до дверей канцелярии начальника области. Это был большой кирпичный дом в два этажа. Над крыльцом — железный навес на столбах, рядом - полосатая будка. У дверей стояли два казака, держа шашки наголо. Тротуар вокруг дома и большая площадь перед ним были вымощены булыжником.

Гойтемир привязал лошадь к коновязи и пошел к крыльцу.

- Стой! Куда прешь! - строго остановил его один из часовых и дернул звонок. Внутри зазвенел колокольчик. Вышел человек в казачьей форме с погонами на плечах.

- Тебе чего? - спросил он у Гойтемира, бросив подозрительный взгляд на Турса.

- Талмач надо. Русски по-русски не знай. Мене таршин горыске отарби... - пытался объясниться Гойтемир.

Но из всего, что он сказал и что должно было означать - «нужен переводчик, по-русски говорить не умею, я старшина из горского округа», писарь, видимо, понял только, что нужен переводчик и удалился. Вскоре он снова вышел в сопровождении ингуша-переводчика, одетого в такую же, как и он, казачью форму. Гойтемир, а вслед за ним и Турс изложили им свою просьбу. Рассказали о бедственном, безвыходном положении Турса. Писарь и переводчик посоветовались и разрешили Гойтемиру пойти с ними. Когда они скрылись за дверью, Турс спохватился и решил догнать их. Но стражники так яростно закричали на него, показывая на его грязные до колен ноги, что он невольно попятился, ожидая удара, и положил руку на рукоятку кинжала.

- Вот зверь! Чуть что за кинжал! Похватаешься! А то мы быстро! Не с такими приходилось!

И хотя Турс не понял слов, тон, которым они были сказаны, говорил сам за себя. Он отвернулся от часовых, подставляя для ругани свою широкую, в заплатах спину, и больше не двигался с места. Он глубоко презирал их за грубость и беспричинную злость.

Через час появился Гойтемир. Турс по его глазам понял, что дела плохи. Гойтемир с досадой махнул рукой.

- Опоздали мы с прошением. Сказали: есть царский указ и его никто не может отменить. Не только твоя, а вся земля, которую отняли у наших, отныне навсегда будет принадлежать тем, кто на ней поселен. Поедем на базар. Мне кое что нужно купить для дома, - сказал он, меняя тему разговора, и направился к своей лошади.

И снова двинулись они по улицам месить грязь. Один — конем, другой - ногами. Один зная, зачем едет, другой - не зная, зачем идет, зачем живет и что будет делать.

- В канцелярии говорили: сегодня на базар прибыли орштхоевцы и назрановцы*, которые уходят в Турцию.

Турс слышал о том, что многие черкесы, чеченцы, орштхоевцы, не желая покориться русскому царю, едут в Турцию. Но чтоб ингуши уезжали, такого еще никто не слыхал.

На базаре стоял многоголосый шум. Грязь здесь переливалась и хлюпала под ногами жидким месивом. Арбы располагались рядами. Где торговали зерном, где мукой, где птицей. Поодаль - подводы с дровами, скотина. А еще дальше стойбище переселенцев: подводы и арбы, крытые кибитками, скотина, дети, костры, треноги с котлами.

Тревожно сжималось сердце при виде людей, которые навсегда уходили в чужие края.

Гойтемир и Турс направились к ним.

Весь базар был взволнован этим событием.

Люди подходили к переселенцам, чтоб поговорить, проститься.

Мужчина лет пятидесяти, с большой черно-рыжей бородой, в рваном бешмете громко говорил, обращаясь к народу:

- Мы - мусульмане. А те, которые остаются, - это рабы свиноедов и будущие свиноеды. Мы - мусульмане! - Он возвысил голос и сверкнул глазами, в которых горел фанатичный огонь. - И мы едем к мусульманским братьям, к самому султану! Имам пленен, но газават продолжается! И кто не доберется до страны, отмеченной знаком пророка, кто умрет на пути к вере, тот будет в раю, как и те, что погибли в священной войне. А кто доберется, тот под зеленым знаменем Мухаммеда еще вернется сюда с оружием в руках!

- Ты говоришь слова, которые услышал от других, — возразил ему горец из задних рядов. Хромая, он пробился вперед. — Кто был в Турции? Кто знает, что там? Кто нас туда зовет? Это здесь придумали! Дураков ищут, чтоб мы им землю оставили! Лучше здесь, на своей земле, быть нищим, чем быть султаном в чужом краю! - Хромой выразительно поднял к небу палец и выставил вперед острую бороду.

- А что делать, если нет у меня земли? - неожиданно спросил его Турс.

- Как нет? - смутился хромой, опуская палец. - Совсем нет?

- А так. Нет. Водой смыло. Дай мне часть своей, и я так же буду говорить.

- Но откуда я тебе возьму? У меня у самого не хватает.

- А султан даст землю, зерно для посева, лес на постройку. Ты правильный человек, и ты должен быть с нами! Едем! Меня зовут Хамбор. Я из Алхастов... - кричал человек в равном бешмете, напирая на Турса, словно тот был глухим.

- Да я не прочь, только мне и уехать-то не на чем! - усмехнулся Турс и подался было назад, но Хамбор не собирался так просто отпускать его.

- Подожди! - крикнул он. - Если ты действительно хочешь ехать, лошадь и подводу тебе дадут! На это султан для бедных выговорил у царя деньги! Да вот наш офицер! Он поведет нас до границы. Спроси у него!

В круг на гнедом коне въехал красивый молодой человек в фуражке и бурке. Его сопровождали переводчик и вестовой. Когда офицер узнал, о чем речь, он поинтересовался, откуда Туре и как сюда попал. Туре рассказал свою историю, призывая в свидетели старшину Гойтемира.

Молодой офицер выслушал их и, сдвинув ровные брови, спросил:

- Так ты действительно готов ехать? Если так, хоть у меня партия уже и собрана, но я берусь помочь тебе.

Переводчик перевел. Турс заколебался. «Как решить такой вопрос, сразу, без брата, без родственников?..» Гойтемир прочел его мысли.

- Мы оба согласны - сказал он за Турса и за себя. - Мусульмане должны жить вместе и под властью мусульманского царя. Мы слова не меняем.

Молодой офицер поднял брови.

- Что ж, хорошо. В пять часов вечера придете по этому адресу, - сказал он, подав Гойтемиру карточку, - я встречу вас.

И он тронул коня.

До назначенного времени Гойтемир успел объездить весь базар и набить свои сумы нужными вещами, а Турс оставался гостем Хамбора. Они пополдничали и узнали друг о друге все, будто прожили вместе много лет. Судьба Хамбора была схожей с судьбой Турса. Разница только в том, что последнего клочка земли его лишила не природа, а люди. Его выгнали из родного аула Алхасты, заселили этот аул служилым народом и назвали станицей Фельдмаршальской. Разбрелись озлобленные алхастинцы кто куда. Одни прижились в соседних ингушских селениях, другие, растеряв свое жалкое добро в переездах, стали нищими. И решил тогда Хамбор покинуть родину, которую лютый царь превратил для него в злую мачеху. Рад был Хамбор такому товарищу, как Турс. Он сразу оценил его. А в долгом пути что только не подстерегает человека? И перед тем, как расстаться, он сказал:

- Турс, ты дерево, у которого обрубили ветви и вывернули с корнем. Чтобы прижиться, нужна земля, а здесь для нас с тобой ее нет. Надо идти туда, где ее обещают. Если дадут тебе лошадь - хорошо. Нет — так выходи из ущелья на большую грузинскую дорогу и жди нас. Я один. Возьму тебя с женой на свою арбу, и поедем вместе. Это богатым трудно ужиться друг с другом, а беднякам делить нечего!

Заиграла музыка. Горны оглянулись. По грязи брели двое: девочка лет десяти, укутанная в ветхий платок, завязанный узлом на спине, и слепой солдат, который держался за ее плечо. На шее у солдата висел ящичек, свободной рукой он крутил ручку, и ящик издавал гудящие, скорбные звуки. Девочка и солдат пели. Когда они поравнялись с Хамбором, он достал с арбы чурек, переломил и подал им половину. Девочка перекрестилась и сунула и черствый хлеб в сумку солдата. В это время подъехал Гойтемир

- Христианину подаешь?..

- Христиане разные бывают, - резко ответил ему Хамбор. - И не всякого мусульманина рай ждет. Все мы созданы Богом, только одни живут, а другие, такие как я да вот эти, - людьми пущены по миру...

Гойтемир и Турс пощли разыскивать офицера. Они спрашивали дорогу у прохожих, у городовых. Наконец им попался водовоз. Тот знал чуть ли не весь город. С ним они и дошли до нужного им дома. Он стоял во дворе, за каменным забором. Постучались. В калитке показался солдат и, увидев карточку, повел Гойтсмира с собой. Через некоторое время он вернулся за Турсом.

Дом был большой. Спереди лестница и каменные столбы, за ними открытая терраса и множество высоких полукруглых окон со стеклами. Вокруг дома сад, скамейки. На дорожках песок. В глубине двора сараи. Никогда в жизни Турс не бывал в таком доме. Ему дали тряпку обтереть ноги и с заднего двора ввели по небольшой лестнице в комнату. Полы здесь были деревянные, чистые. Стол высокий, крашеный. И скамейки выше, чем столики в башнях. На окнах цветочки в глиняных мисках. В открытую дверь была видна другая комната с огромной печью, на которой стояло множество котлов и сковородок. Вокруг нее суетились женщины. Солдат вышел, а Турс так и остался стоять посреди комнаты со своими хурджинами на плече.

Прошло, как ему показалось, много времени, прежде чем открылась еще одна дверь и Турс увидел рай, о котором рассказывал людям Ха-сан-мулла.

Стены и пол там были покрыты коврами, с потолка на золотых целях списал небесного цвета шар, большой, как луна. У стен - нары, покрытые пышными коврами. В стороне - длинный блестящий стол на шести гнутых ножках. За ним сидела красивая девушка и, ударяя по столу руками, извлекала из него удивительно приятные звуки, похожие на голоса птиц. Стройные, нарядные люди молча слушали эти звуки.

В дверях появился немолодой военный. У него на плечах были потны с бахромой, на груди - разные кресты и медали. За ним следовал офицер, которого Турс встретил на базаре, переводчик и Гойтемир. Вид у пожилого был важный, но глаза быстрые, как у лисы, проснувшейся днем во дворе охотника. Он приветствовал Турса по-мусульмански.

- Во алейкум салам, если ты, конечно, мусульманин, - ответил Турс, продолжая разглядывать этого человека.

Переводчик перевел всю фразу. Военный засмеялся, засверкал белыми зубами.

Это был длиннолицый мужчина с пышными усами и густой бородой. Большие уши, широкая переносица, широко посаженные карие глаза и бритая, как у муллы, голова. «Кто он?» И, словно прочитав этот вопрос в глазах Турса, тот вскинул бровь и, перестав смеяться, сказал переводчику:

- Передай: я тоже горец. Я осетин-магометанин. Меня зовут Муса! Вот, - он сделал широкий жест рукой, - у меня на земле есть все. И это, наверно, больше, чем у других... Но я тоже бросаю все это и еду жить к братьям по вере, в Турцию, к султану! Надо думать не только о своей жизни на земле, но и о вечной жизни там... — Он поднял палец к небу. - Я беру с собой всех, кому дорог Ислам, кто не хочет жить под властью победившего гяура! Мне дана такая сила Аллахом, султаном и царем. После того как я покину этот край, оставшиеся здесь будут пребывать в рабстве на земле и в огне на том свете! Переведи... - Когда переводчик закончил, военный продолжал: - Я знаю твою беду. Ты в Турции будешь иметь столько земли, сколько сможешь вспахать. Зови с собой других. Нечего ингушам сидеть здесь на своих камнях, когда их братья черкесы, чеченцы, орштхоевцы уходят под зеленое знамя пророка! Переведи...

- Я даю тебе, - продолжал он, - из своих средств безвозвратно деньги на лошадь и арбу. Это Аллах услышал твои молитвы. Переведи... Через два дня партия отправляется, она будет идти мимо вашего ущелья. Поведет ее вот этот господин. Ты его уже знаешь. — Он указал на молодого офицера. - И вы, - он посмотрел на Гойтемира, - вместе присоединитесь к его партии. Если будут желающие галгаи*, ведите их. Я люблю их. Я заберу их с собой! Переведи...

Переводчик перевел.

Турс весь преобразился, слушая хозяина дома, глаз его сиял благодарностью и почтением. Он сказал:

- Хвала Аллаху! Я счастлив, что узнал тебя, Муса. Ты большой человек! Но бывает и так, что большой человек нуждается в маленьком человеке. Тогда вспомни обо мне. Я для тебя сделаю все, что в моих силах! Спасибо за все.

Военный был доволен собой и впечатлением, которое он произвел на горцев. Он ушел. За ним ушли и все остальные. Прислуга быстро накрыла на стол. На подносе задымилась баранина, в чашках подали сметану с чесноком, бульон. Позже принесли блюдо с жирными пирогами и чай. Гойтемир ел много, но ерзал и суетился, не зная, что делать с вилками и ножами. А Турс сначала не мог успокоиться, восторгался добротой и хлебосольностью хозяина. Горло сжимало. Но наконец засучил рукава и, не обращая внимания на ножи и вилки, стал есть по-горски - руками.

К концу обеда снова пришел молодой офицер и вручил Турсу деньги на покупку лошади и арбы. Он велел ему намазать палец черной краской и приложить его к бумажке, где было записано, что ему выдали деньги. Расставаясь, он сказал, что Муса занят, выйти не может - к нему пришли большие гости.

Из внутренней комнаты по-прежнему доносились звуки удивительного чондыра.

Гойтемир и Турс поблагодарили офицера за все, что он сделал для них, и ушли.

Смеркалось, когда они выбирались из города. Фонарщики с лесенками на плечах обходили улицы и зажигали лампы в редких фонарях. С ревом расходилось по дворам стадо, где-то пели солдаты, звонили колокола к вечерне. У крепостных ворот персиянин, сидя на корточках, задумчиво вертел мангал, от которого шел сладкий дух жареных семечек. Как и утром, прошел со смены караул, отбивая шаг под звуки трубы и барабана. За ним бежали мальчишки. Вся эта картина городской жизни сейчас проходила мимо внимания Турса.

Он думал О своем. Он думал о том, как неожиданно и быстро менялась его судьба. Жизни в горах, в кругу родных и близких наступал конец. Предстояло далекое путешествие, за которым его ждала земля и труд...

Во всем, что произошло, он видел предначертание Аллаха. И поэтому, когда, выйдя далеко за город, они, совершив омовение у родника, встали на намаз. Турс произносил молитву в глубоком благоговении перед силой и мудростью Всемогущего. Он благодарил Бога за то, что тот вразумил его не ссориться с Гойтемиром - человеком, преисполненным к нему хороших намерений, за дружбу Хамбора, за доброту русского офицера и за Мусу, так любящею людей и радеющего за них перед султаном, царем и самим Аллахом.

- Далла хоастам бы! Далла хоастам бы!..*

Стоявший рядом Гойтемир тоже возносил благодарение Богу. Он благодарил его за ниспослание терпения, которое позволило ему сдержать себя и не выгнать взашей этого бессовестного Турса, вспомнившего о земле своих отцов; за то, что он вразумил его поехать с Турсом в город и тем самым превратить недруга в друга; за то, что свел их с людьми, которые наконец избавят Гойтемира и всех его потомков он одного из самых главных врагов, задумавших отнять их владения. Да погибает он в султанской Турции! - Далла хоастам бы! Далла хоастам бы!..

И доме у генерала Мусы званый обед подходил к концу. Среди гостей по преимуществу были офицеры - русские и кавказцы. Многие из них даже не владели родным языком, потому что были из аманатов*, взятых в детском возрасте и получивших образование и воспитание в России.

Вряд ли военные сейчас отдавали себе отчет в той политике, которая преследовалась выселением горцев в Турцию. С одной стороны, кавказская администрация как будто противилась этому мероприятию, с другой - генерал-майор Муса и его помощники имели широкую возможность беспрепятственно организовывать переселенческие партии и тратить на это подозрительно большие средства.

Здесь лилось шампанское, вальсы под клавикорды сменялись бурной лезгинкой под гармонь, на которой играли родственницы Мусы, ученицы владикавказской женской гимназии. Они по-прежнему были верны прелести своей народной музыки, танцев, а также изумительному по красоте и элегантности наряду. Вихрем носились пары. Захмелевшие офицеры пожирали девушек глазами и расточали комплименты, от которых у гимназисток розовели уши.

Разъезжались поздно. Последним хозяин отпустил корнета, пригласившего к нему Турса и Гойтемира. Он выразил ему большую благодарность за это.

- Лед тронулся! - сказал он. - И благодаря вашей сообразительность. Ингуши-горцы очень недоверчивы и связаны родственными узами. В то же время среди них сильно развито чувство подражательства. И очень может быть, что за этими первыми ласточками потянутся и остальные. А это будет благим событием для отечества!

Позднее, сидя за своим письменным столом, освещенным веселым огнем жирандолей, под которыми сверкал полировкой чернильный прибор карельской березы, генерал, облаченный в домашний халат и любимую турецкую феску, задумчиво поглядывал на портрет царя-освободителя и, часто обмакивая гусиное перо в чернила, писал по начальству:

«Милостивый государь Михаил Ториэлович!* Спешу донести о том, что намеченное Высочайшим предприятие получает все большее распространение. Вслед за непокорными орстхойцами и чеченцами изъявили желание многие жители Ингушевского округа. Сегодня удалось приобщить к партии, готовой к отправке, две ингушские семьи из горского участка.

Но должен предупредить: крайняя бедность переселенцев создает для некоторых из них невозможность отправиться в путь без получения существенного денежного пособия, по крайней мере на покупку лошадей или быков для упряжки. Это вынуждает меня выдавать им пособие, и таким образом мною превышены размеры ассигнованной на это суммы. Сие прошу доложить его превосходительству генералу Карцеву и учесть в дальнейшей субсидии.

С глубоким к Вам почтением генерал-майор...»

Он написал число, 1865 год и, сделав замысловатый вензель, расписался.

Отложив письмо, генерал потянулся, сладко зевнул и, комкая слова, пробасил:

- Сла-в-а Ал-Ла-ху!..


3


На другое утро Гойтемир по дороге в Джарах продал Турсу лошадь и отдал взаймы одну из своих арб с условием, что тот в Турции вернет ее.

Турс был очень доволен, потому что у него оставались деньги, выданные па покупку подводы.

Весть об отъезде Гойтемира и Турса в Истмале* пронеслась над аулами, взбудоражила всех. Чтобы взглянуть на мухаджиров*, узнать условия отъезда, многие пустились по тропам и напрямик через горы к аулам Гойтомира и Турса. Родственники торопились повидаться, попрощаться с ними. Остальных подгоняло любопытство и подозрительность. Равнодушных не было.

Доули и Гарак с Докки от этой новости не могли прийти в себя. Они попытались отговорить Турса. Почувствовав, что он в центре всеобщего внимания, Турс стал неузнаваем. Всякое возражение против отъезда вызывало в нем негодование. Доули, зная его характер, раньше всех поняла, что уговоры не помогут, и начала собираться в дорогу. Брали с собой самое необходимое. Очажная цепь, котел, сито и деревянное блюдо для теста всегда принадлежали старшему сыну в роду. Однако Турс распорядился оставить их в башне, потому что, видимо, надеялся когда-нибудь вернуться.

Многие родные и соседи были по-настоящему огорчены решением Турса.

Поздно вечером жрец сельского святилища белобородый Конахальг собрал стариков, женщин и детей на холм бога охоты Елты, чтобы помолиться за отъезжающих. Во внутренних и наружных нишах молельни вспыхнули свечи. Конахальг надел белую одежду, обнажил голову, вышел на открытое место, воздел руки к небу и воскликнул:


О верхнее божество Дяла!

О Миха нана - богиня ветров,

О богиня вьюги - Дерза нанальг,

О мать рек наших - Хи нанальга,

И Болам дяла - бог путников!

К вам поднимаем мы руки и очи свои,

Вас молим сделать благополучной дорогу братьев наших,

Идущих за семеро гор, семеро рек и морей

В далекие, неведомые нам края.

О богиня луны — Кинча,

Молим тебя: свети им ночью темною,

Как корень лесов наших бага!

О ангелы Ткамыш-Ерды!

Уберегите их своими крылами от несчастья.

Дика дяла — бог хорошего!

Не допусти козней матери

Злых богов Цолаш,

Которая вечно подстерегает бедного человека

В доме и за его стенами!


Долго еще молился жрец, а люди стояли под ореховым деревом, слушали его, обнажив головы, и набожно подхватывали: «Очи! Очи!* Да-алай, да-алай!»*

Долго из аула были видны на горе мерцавшие огоньки свечей. Но потом взошла золотая луна, и все померкло в ее ровном свете.

Соседи Турса еще с вечера пригнали к нему во двор своих осликов, чтобы чуть свет он мог нагрузить их и отправиться в путь к Джараху, где начиналась широкая дорога и ждала его арба с лошадью.

Еще до восхода солнца Турс навьючил животных. Доули и заплаканная Докки погнали их. А сам... Он то заходил в дом, то бродил по двору, дотрагивался до каких-то предметов, не зная зачем. Нарубил дров, снес их в дом и бросил у очага.

Гарак молча следил за ним. Турс сел к огню, подложил несколько поленьев и, когда они разгорелись, встал, выпил ковш воды, снял со стены чондыр и сказал:

- Огонь отцов никогда не должен погаснуть. Ты не покидай этих мест. А я, как обживусь, пришлю тебе денег на шесть коров. Выкупишь у Гойтемировых землю... Тогда, может быть, и встретимся... С соседями живи мирно. Пошли. - И, засунув смычок за пояс, он пошел со двора.

На окраине аула его поджидали односельчане.

- Не уходил бы! - искренне сказал Пхарказ. - Я отдал бы тебе полпашни. Не зря, при людях говорю!

Но Турс покачал головой:

- Камень, который тронулся с горы, остановится только на дне ущелья! Не сокрушайтесь. Я ухожу по воле Аллаха, и, может быть, вам тоже придется последовать за мной.

Он хотел здесь же распрощаться с ними, но люди пошли за ним до конца аульской земли.

Поравнявшись с тем местом, где еще недавно был клочок его пашни, Турс остановился и, поглядев на него, громко, с надрывом воскликнул:

- Есть еще у меня здесь земля!..

Он вырвал с корнем росшую у тропинки молоденькую сосну и направился с ней на вершину скалы Сеска-Солсы. Кинжалом выкопав ямку, посадил деревцо в центре каменной глыбы, куда тысячелетиями ветер по песчинке переносил землю, и спустился вниз.

- Пусть растет. И может быть, кто-нибудь в жаркий летний день найдет прохладу в его тени. Он не будет знать о нас, которые сегодня проходили здесь, как мы не знаем, зачем упал сюда этот камень и закрыл от меня навеки так много земли!..

Расставаясь с Турсом, горцы обнимали его. Пхарказ, прощаясь, ободряюще похлопал соседа по спине. А на лице у Турса застыла улыбка, как оскал подбитого зверя.

- Остающимся — да будет хорошо! - прохрипел он.

- Да будет благополучна ваша дорога!..

Яркое солнце освещало удаляющихся братьев. Жители аула остались на крайней полоске своей земли. А с вершины горы вниз, снизу на другую вершину, от башни к башне уже неслась, обгоняя путников, печальная весть.

- Турсе вы-шел!..

- Слы-шу-у!..

- Вы-шел!..

- Вы-шел!..

Братья шагали быстро, разогрелись, повеселели. Вскоре они догнали жен и пошли все вместе. Услышав о том, что Туре вышел, горцы выбегали проститься с ним. Кто жил поближе, выходил на тропу, обнимал его. Кто дальше - поднимался на свою вершинку. И тогда оттуда доносилось:

- Бла-го-по-лу-чи-я! Пу-ти!

И Турс, помахав чондыром, кричал в ответ:

- Дай ва-а-м Бог!..

Его охватило непонятное возбуждение. Он словно впервые увидел свои аулы, ущелья, их красоту, весну, которая покрывала леса и горы нежной дымкой зелени... И на этом фоне пробуждающейся жизни вдруг, как сухой скелет, появилась на скале одинокая башня замка Ольгетты. Мрачно смотрела она на путников черными глазницами окон. Змейкой вилась к ее подножию едва заметная, заброшенная тропа. Турс сразу потускнел, помрачнел. Заметив усталость женщин, он велел сесть и отдохнуть.

- Вот оно, гнездо Тантала. Это он заставил наших дедов уплатить Гойтемировым за смерть Тешала землей и получил от них за свой суд вот эту скалу. Он сам, на своих плечах, таскал туда камни. Сам строил башню. Неведомо откуда привез Тантал свою семью. Был у него единственный сын Бий. Народ боялся Тантала, его ума, его силы, и он косил чужие луга, запахивал земли слабых. А когда умер, собрались люди и не дали его сыну земли даже на то, чтобы похоронить труп отца. Закопал Бий Гантала во дворе замка и наутро исчез вместе с семьей. - Турс помолчал. - Говорят, каждый год, весной, в ночь после первой пахоты, на башню поднимается мертвый Тантал и зовет Бия. Он требует чтоб Бий пахал. Но вместо сына Танталу из леса отвечает Ешиб*:

«Люди не дали тебе могилы, а сына лишили горы...» И клянет Тантал людей, пока не погаснет последняя звезда. А потом уходит и снова ложится в свои камни. Страшное место. Говорят, те, кому случалось в такую ночь проходить мимо башни, становились безумными. Если б не этот человек, может быть, и мне не пришлось бы уезжать сегодня...

Проклятая башня!..

С суеверным страхом уходили Гарак и женщины от мрачных стен замка, а вокруг на землю наступала цветущая весна. Приближался месяц богини плодородия - Тушоли*. Уже прилетела и бегала по траве ее священная курочка - удод. Вот и сейчас пронеслась она мимо, вспархивая полосатыми крылышками, словно ныряя в траву, остренькая, как веретено. Около Горы Воздуха — Мохте — стоял храм. Каждый из путников нагнулся и бросил по три щепотки земли в его сторону.

- Да будет весна хорошей!..

Справа внизу показались руины аула Эбан, разрушенного войсками царского генерала Абхазова, когда Турсу было еще лет пятнадцать. Турс еще раз посмотрел на горы. Вон древний аул Кербете*, под ним многопашенные аулы Арзи*, Ляжг, вон в лесу Бейни*, над ним, на Столовой горе, маленькой точкой виден храм Мятт-села*... Все это - страна отцов, древняя колыбель народа... Увидит ли он ее когда-нибудь? Турс резко отвернулся и зашагал вперед, в Джарах, где кончалось ущелье реки Амар-хи* и начиналась долина Терека.

Джараховцы давно уже поджидали Турса. Около башни толпились родственники, знакомые. Они освободили осликов от вьюков. Каждый из них старался чем-нибудь услужить. Его мухортый конек был уже накормлен, напоен и запряжен в арбу. Хомут, седелку, чересседельник, вожжи - все принесли, подарили люди. Проверили каждый ремешок. В последний момент уже груженую арбу миром приподняли и смазали ось салом, а запасную так же дружно подсунули под скарб.

Когда все было готово, Гарак взял коня под уздцы и тронул с горы.

- А где же Гойтемир?

- Его надо бы подождать! - раздались голоса.

- Дождемся его внизу, на Военно-Грузинской дороге. Так и решили.

Турс шел, окруженный толпой мужчин. Доули с женщинами шла позади. Идти под уклон было легко, и толпа двигалась быстро.

В ауле Озьми мальчишки, высланные с утра на главный тракт прибежали сказать, что партия из Бурув до сих пор не появилась.

Еще когда вышли из дому, Доули почувствовала себя плохо. Но сказать об этом она не могла. Боялась, как бы Турс не подумал, что она умышленно хочет задержать отъезд. Ведь прошлой ночью, когда Доули сказала, что в месяце Тушоли у нее могут начаться роды, он только засмеялся:

- Бабы вы, ничего не знаете! Месяц! Да за месяц на арбе можно в Мекку съездить! А земля турецкая - вот она, за горой! Говорят, мы за десять дней там будем!

Доули не знала, так это или нет. Она никогда в жизни не была нигде даже на расстоянии езды в двое суток.

И вот она шла со всеми мимо последнего на их пути ингушского аула и знала, что если действительно это началось, то ей придется худо. Роды могли наступить там, где не сыскать никакой помощи. Спустились до поймы Терека. И тут Доули не выдержала, сошла с дороги в сторону, потащила за собой Докки, и остановилась за огромным валуном.

- Началось? - испуганно спросила ее Докки. Доули виновато улыбнулась.

Гарак вывел арбу на Тифлисскую дорогу и остановился. Провожавшие женщины шептались в сторонке. К арбе подошла Докки и молча вытянула из вещей циновку. Она успела взглянуть на мужа, и тот понял ее, едва сдержал радостную улыбку. Никто - ни брат, ни родные, ни соседи - не смогли отговорить Турса ехать. И вот сама собой появилась причина, которая наверняка вынудит его отказаться от принятого решения.

Одна из женщин отвязала от арбы деревянное ведро и побежала к Тереку. Нескольких девчушек бабы зачем-то послали наверх, в аул.

Мужчины, поняв, что происходит, как ни в чем не бывало продолжали сноп разговоры.

- Удивительно, когда у человека вся земля его под буркой, тогда на него и наводнение и злые духи - все наваливается! - говорил один.

- Да, - поддержал его другой. - Если ударить палкой по корове, так она только хвостом отмахнется, а ударишь мышь - из нее весь воздух выйдет! У кого земли много - тому ничего! В одном месте наводнение, в пяти других - урожаи...

Турс слушал их, а сам думал: «Почему не видно партии? Где задерживается Гойтемир? Что делать, если Доули сейчас родит?»

Осторожно приблизился Гарак и что-то шепнул ему на ухо. Турс отошел в сторону, достал из-за пояса кремневый пистолет и выстрелил в воздух. Только он один, отец будущего ребенка, мог сейчас помочь его матери и отпугнуть злые силы. Это знали все.

- Правильно! Их, илбызов этих, если не разогнать, они сразу все возьмут в свои руки! - похвалил один из мужчин. - И быстро порчу наведут!

Перезарядив пистолет, Турс вернулся к провожатым. Немного погодя от женщин прибежала девочка.

- Кому объявить весть? - закричала она.

- Ему! - указали ей на Турса. Мальчик, - закричала счастливая вестница.

И смелый Турс неожиданно растерялся. Гарак достал из кармана серебряный рубль, который собирался отдать брату в дорогу, и подарил его девочке. У него мгновенно мелькнула мысль, что Турсу теперь этот рубль не понадобится, потому что он уже никуда не поедет.

- Вот это подарок! — раздались возгласы.

- Пусть сын будет вам на счастье! - поздравляли люди Турса. - Но куда же вы с ним теперь поедете?..

Подошли женщины и тоже стали просить Турса отложить поездку хоть на несколько дней.

- Ведь в таком пути человеку тяжело самому, а тут еще с ребенком! Солнце, дождь, а совсем в горы заедете — там и снегом посыпет!

Турс задумался. Как долго ждал он сына. Втайне мечтал о нем, не признаваясь даже жене, чтоб черти не подслушали. И вот все Бог дал, как он хотел. Что же делать?.. Ведь действительно, можно поехать со следующей партией. Будут же, наверно, еще мухаджиры.

«А где сеять?.. А слово твое?..» - поднимался в нем другой голос.

Все эти мысли прервал крик мальчика, сторожившего на бугре.

- Едут! Алей-лей!* Конца не видно!

И раздумье Турса снесло, как рой мошкары ветром.

- Нет. Решение менять не буду, - сурово ответил он. - У мужчины должна быть одна голова.

Он с волнением глядел на дорогу.

- Это слово верное, - согласился старик из рода Чуры, племянник Эги. - Но здесь такое положение... Словом, тебя не упрекнут в слабости...

- Чью же землю вам падишах обещал? - сиплым голосом спросил у Турса другой горец. — Нет же ничейной земли на свете! Я ее всю исходил! Был и в Черкесии, и у осетин, видел чеченскую жизнь, жизнь кумыков - всюду одно: на каждом клочке хозяин! А раз у земли есть хозяин - никто тебе ее не отдаст.

- Султан даст. У него хватит на всех! - убежденно ответил Турс.

- Поверю, когда сам увижу! - упрямо возразил горец.

А вереница подвод приближалась к джараховцам. Впереди на коне — офицер партии. За ним охрана - несколько казаков, потом арбы, огромные мажары с плетеными боками, навьюченные верблюды, мулы, ослики... Все это вперемешку ползло длинным серым пыльным облаком. Рядом с арбами дети гнали баранов, коз, телят. Редко у кого за подводой шла на привязи корова. Между колесами понуро шагали мохнатые овчарки. Обоз двигался мимо, а пораженные ингуши молчали. Наконец-то все, о чем говорили с Турсом и порой говорили с какой-то легкостью, встало перед ними удручающей действительностью. Вот они, эти мухаджиры, которые добровольно покидают родные очаги и идут в заморские дали. И чем больше джараховцы всматривались в их лица, тем яснее видели в них себя.

В кибитках женщины, покрытые платками из домотканой дерюги. Они с завистью глядят на остающихся джараховцев. У них на руках малыши, кто гол, кто в рубашонке. Вокруг подвод - пешие мужчины. Одни ведут упряжки, другие просто шагают рядом. Подводы перегружены. Кто знает, сколько им так шагать и все ли дойдут до конца. Ведь это началась у людей целая жизнь на колесах...

Повозки шли одна за другой без промежутков.

Офицера, который проехал впереди, Турс узнал сразу. Это был тот самый молодой человек, который свел его и Гойтемира с Мусой. Но он искал среди проходивших Хамбора. Люди двигались, а того все не было. Недалеко от места, где стояли джараховцы, вверх по Тереку начинался подъем. Мужчины партии встали на подъеме по бокам дороги и, когда подходили подводы, подхватывали их за колеса, за оглобли и, подталкивая, провожали до самого верха. Потом спускались вниз за следующей. Это было нелегко. Они обливались потом, но делали свое тяжелое дело дружно. Слышались возгласы погонщиков. В этой работе от взрослых не отставали и подростки.

- Пошли! - закричал ингуш с сипловатым голосом, и джараховцы кинулись на помощь.

Когда, втащив подводу наверх, они оставляли ее, чтобы спуститься за следующей, из кибиток раздавались голоса женщин:

- Да отблагодарит вас Господь!

- Прощайте, братья! Дай Бог нам счастья!

И в этих надрывных женских голосах, в этих пожеланиях, произносимых с болью в сердце, слышалось такое отчаяние и такая тоска по всему оставленному дома, что суровые горцы Джараха сдвигали папахи на глаза и скорее сбегали вниз, чтобы скрыть в работе глубокое волнение. Они снова хватались за арбы, и те надсадно, как живые, скрипели деревянными колесами.

Наконец Турс и Хамбор увидели друг друга. Хамбор свернул свою арбу с дороги и поставил рядом с арбой Турса. Они обнялись как старые друзья.

- А я думал, что ты так: поговорил — и только! — сказал взволнованный встречей Хамбор. — Теперь мы с тобой не расстанемся!

А Турс в душе все еще колебался: ехать или отложить поездку. Очень страшно было за маленького и нездоровую жену. И если б не Хамбор, может быть, ему легче было бы принять решение. А может, сказать новому другу? Может, предложить и ему остаться здесь на месяц?

В это время на дороге из Джараха к Тереку показался верховой. Он ехал быстро, торопился. Ингуши сразу узнали лошадь под всадником. Это был известный в горах иноходец Гойтемира. Потом узнали и всадника - родственника старшины. Подъехав, тот соскочил с коня. Люди окружили его.

- Меня послал Гойтемир, - сказал он, едва переводя дыхание, словно бежал. - Он не может ехать. У него нездорова жена... Сын родился!

Люди переглянулись.

— Сыну Гойтемира дай Бог счастья! Но я по носу его отца, который больше похож на земляную грушу, чем на настоящий нос, еще третьего дня понял, что он зря решил ехать, не спросив совета у жены! - злобно сказал Хамбор, не обращаясь ни к кому.

Кто ты? Я не знаю тебя, старик, но если твой рот не способен говорить иное, я заткну его! - гневно ответил Хамбору родич Гойтемира и, положив руку на кинжал, направился к нему.

Но народ зашумел, кто-то схватил его и отвел в сторону. А Хамбор, не обращая внимания на угрозу, продолжал:

- У меня тоже есть жена. Она больна и скоро умрет. Мы увидимся С нею, если даст Аллах, только на том свете. Наши два сына, которые бились с гяурами на стороне имама, уже там... Но я иду. Кто кому служит! Кто Аллаху, а кто царю и жене...

Турс слушал его и испытывал чувство стыда за свои сомнения.

- Посторонись! Посторонись! - раздался крик.

По дороге скакали два кавалериста. Подводы с трудом сворачивали к обочине. За кавалеристами мчался с грохотом рыдван, запряженный четверкой. За ним скакало еще двое верховых. Заметив их еще издали, офицер из головы партии вернулся назад, навстречу рыдвану, который перед подъемом сбавил ход. Военный, находившийся в рыдване, встал.

- Салам алейкум, Хамбор! Салам алейкум, Турс! — обратился он к горцам.

И те с удивлением узнали самого Мусу.

- Во алейкум салам! - ответили они в один голос, до глубины души польщенные тем, что он запомнил их имена и заметил в этой массе людей.

- Ты с нами? До конца? - закричал Хамбор. Переводчик, сидевший рядом с кучером, перевел.

- Когда все мусульмане, желающие выехать из России, выедут, я последним, волею Аллаха, покину эту страну и навсегда присоединюсь к вам, братья мусульмане! — торжественно прокричал в ответ генерал.

Он несколько раз приподнял фуражку над головой в знак приветствия и опустился на сиденье. Офицер партии поехал рядом. Перебрасываясь фразами, они двигались рысью, обдавая переселенцев серой пылью.

Мимо Джараховского ущелья проходили последние подводы. Гараку не верилось, что Турс вот так же сейчас уйдет. Он с надеждой смотрел на него, ожидая последнего слова, и Турс понял это. Пришло время или ехать, или остаться.

- Люди, - сказал он, - нам пора в дорогу, как вам в борозду. Жена и сын пока останутся с вами... Но прежде чем уехать, я обязан выполнить свой долг. Снимите с арбы мешок с ячменем и овцу! - крикнул он молодым людям.

- Зачем?! Тебе овца пригодится на племя!

- Мы это сделаем сами! - поняв его намерение, закричали родственники.

Но Турс не слушал их. Когда к нему подвели овцу, он сказал:

- У меня родился сын. И я хочу отблагодарить того, кто дал эту жизнь!

Он снял с себя черкеску, расстелил ее на молодой траве и попросил подойти к нему самого старшего джараховца. Взяв у него посох, он положил его на черкеску, засыпал зерном и отдал это зерно старику.

- Ты по всем правилам! Ну, дай Бог сыну изобилия, - пожелал старик Турсу, пересыпая в полу черкески зерно, покрывшее посох.

- Турс! Как жаль, что на этот раз у тебя не родилась девочка! - засмеялся все тот же горец с сиплым голосом. - Ведь тебе пришлось бы засыпать посох зерном, поставив его! Вот тогда бы ты никуда не уехал! Куда же в путь без хлеба!

В народе засмеялись.

- Братья, я вижу, как вам не хочется расставаться, со мной. Но камни не пашут. У нас если один брат сыт - второй голоден. Если есть земля у отца, то ему нечем наделить сына... Кому не известно, что дождь в родном краю - масло, а солнце - целебное лекарство! Но об этом не стоит говорить... Сын родился за одним из камней, которые бросали друг в друга наш богатырь Калой-Кант и его враг кабардинский князь. Так пусть тому, который, впервые открыв глаза, увидел над собой не отчий кров, а голубое небо и этот камень, будет имя - Калой! - С этими словами Турс зарезал жертвенную овцу...

Когда арбы Хамбора и Турса тронулись, из-за валуна появилась Доули. В ней, казалось, не было ни кровинки. Низко натянув на глаза темный платок, под которым она несла маленького Калоя, она неверной походкой пошла за арбами.

Турс остановился.

- Ты что? - спросил он ее тихо, когда она приблизилась.

- Иду, — едва ответила Доули, не поднимая глаз.

- Но ты не сможешь. Путь далек, - прошептал Турс.

- Я буду с тобой...

- А он? Он может погибнуть!

- И ты можешь погибнуть. А он всего лишь твой сын...

Турс на мгновение задумался, потом громко, так, чтобы слышали все, сказал:

- Нет. Он не только мой сын, он сын моего рода! Гарак, увидев, замешательство брата, подбежал к нему.

- Не уходи! - вырвалось у него. - Ведь нас только двое!.. Если надо будет, я наймусь к людям... я милостыню пойду просить!..

Хамбор стоял в стороне и выжидающе смотрел. Он все понимал. Совсем недавно он сам пережил такое. Но для него это уже был вчерашний прожитый день.

- Я остаюсь один, как палец!.. - Гарак опустил голову.

- Дай! - крикнул тогда Турс жене и принял из ее дрожащих рук живой комочек в тряпице, который исчез в его руках.

- Гарак! - сказал он громко, обводя всех взглядом. Казалось, что смотрит он на людей серым бельмом. И им стало жутко.

- Люди! — воскликнул Турс. — Свидетель Бог, свидетели вы! Пусть никто не думает, что я все хорошее ищу для себя. Пусть Гарак не будет одиноким... Я отдаю ему Калоя. Я отдаю ему мое сердце, которое бьется в нем, — и Туре высоко поднял сына, — оно остается с вами, здесь, на этой земле!.. - с этими словами он передал Калоя брату, и арбы тронулись.

С последним поворотом скрылся из виду Хамбор, а за ним - большой босоногий Туре и едва живая Доули.

Долго стоял онемевший Гарак с ребенком на руках и ничего не видящими глазами смотрел на опустевшую дорогу...

Далеко за полдень подводы достигли реки Кистинки. Здесь, на берегах белого потока, широко разбежавшегося по черной пойме дробленых камней, сделали привал. Час спустя партия снова втянулась в ущелье и поползла вверх. Мужчины задержались у воды. Они припадали к ней и жадно ловили холодные струи, прибежавшие сюда из-под ледниковой вершины Ахкарой-Лома*, чтобы проститься со своими. Напившись последний раз из родной реки, люди набивали газыри родной

землей, которая для ингушей, орштхоевцев и чеченцев кончалась здесь, на границе с Грузией.

Опустели серые громады гор, на которых, вцепившись корнями в расщелины скал, стояли редкие сосны. О чем-то шумел Терек. Кипела Кистинка. Мрачно смотрели вслед уходившим горцам руины замка царицы Тамары.

Турс велел Доули сесть на арбу.

- Перестань, - сказал он ей, видя, что она не в силах удержать слезы.

- Овца и та блеет, когда ее уводят от стада, - бросил Хамбор. - Пусть плачет. Это нелегкий день!

Поздно вечером подошли к почтовой станции Казбек. Остановились на берегу Терека. Запалили костры. Мужчины занялись скотиной. Женщины стали готовить пищу. Наскоро поужинав, ложились спать тут же у костров. Обессилев за день, засыпали быстро. Надвигалась прохладная мочь.

Доули так ослабела, что не сошла с подводы. Турс развел костер, сварил сушеное мясо, разогрел лепешки в золе, накормил ее. Потом позвал Хамбора, и они вместе поужинали.

Хамбор сделал вид, что очень устал, и лег на свою арбу. А Турс продолжал сидеть у костра, подбрасывая хворост и задумчиво глядя в огонь.

Черная мгла окутывала лагерь. Еще где-то слышался детский плач, протяжно мычала корова, псы переселенцев и местные овчарки лениво перебрехивались на разные голоса. Но постепенно стихло все...

И тогда где-то в небе раздался дребезжащий металлический гул. Он ударялся о скалы, нарастал и, убегая, замирал в ущелье... Вот второй, третий удар... Звонил большой колокол. Турс помнил, как в дни его детства ингуши еще звонили в колокола у себя в ауле.

Но как этот звон могуч! Откуда он? Турс поднял голову. Перед ним высоко на черной горе виднелось множество огоньков. Это был храм. За ним, как чудо земное, белела огромная вершина Бешломкорта*, которая светилась в самую темную ночь сиянием ледников.

Перед Турсом пронеслись воспоминания детства. Вот он мальчиком стоит и церкви в Бейни и молится, как учили старшие, повторяя одно слово «очи», «очи»... Но от этих молитв жизнь не становилась легче. Почти всю свою юность, раздетый и босой, ходил он по горам за овцами, и только овчарки делили с ним его холодную, сиротскую судьбу. Позднее в надежде найти защиту от множества своих бед народ снова начал молиться старым богам. Люди говорили лестные слова богу солнца и кричали «гелой». Молились идолу Тушоли, задабривали подношениями злых духов, а жизнь оставалась прежней.

Тогда Турс стал совершать намазы новому богу - Аллаху, но его постигло самое большое несчастье: царь отнял землю в долине, а свирепый сель лишил всего в горах... И вот он идет в страну самого Аллаха. Он идет к нему. Что даст он?..

Из темноты на свет огня вышел горец. Турс поднялся навстречу человеку. Судя по войлочной шапке, это был грузин.

Турс немного говорил по-грузински, грузин немного говорил по-ингушски. Народы-соседи, народы-братья. Они понимали друг друга.

- Садись, — пригласил Турс гостя и пододвинул к нему сковородку. - Только пури* нету.

Грузин из уважения к Турсу съел кусочек мяса и поблагодарил его. Потом достал из сумки круг кукурузного хлеба, круг сыра, кусок копченого курдюка и подал их Турсу.

- Хлеба надо бы еще, но мука кончилась. Не хватило до урожая. Турс был удивлен и взволнован. Он взял подношение, поблагодарил

незнакомого друга и отнес все в арбу. Он увидел, что и у других костров стоят грузины. Они пришли, чтоб проститься с соседями.

- Что у вас, праздник? - спросил Туре грузина, когда снова раздался колокольный звон.

- Нет. Не праздник. Горе... На Цминда-Самеба* старики молятся за вашу дорогу...

Еще долго сидели Турс и гость у костра. И была у них обида на жизнь за то, что люди должны искать свое счастье где-то за семью горами, а не там, где они рождены.

Когда в ауле пропели первые петухи, Турс и гость обнялись, и грузин исчез в темноте. Турс подошел к кибитке.

- Ты не спишь? - тихо спросил он жену.

- Нет, - ответила Доули.

Он прикрыл ее овчиной и прилег рядом.

Ночью ему померещился чей-то тоскливый голос, «Может, это в храме на горе?..» Он прислушался, поглядел с арбы. У костра сидел человек и тихо пел:

...Пророчили муллы нам страшный суд; Мы видим: родные бросают родное... Вот он, день страшного суда!..

Это пел одинокий Хамбор.

Короток сон дальних путников. Еще при свете больших звезд они снова собрались в дорогу. И снова буйволиный рев и блеяние овец смешались с возгласами взрослых и плачем детей.

Кто-то первый был уже далеко в пути, когда последние подводы только покидали остывающие костры у Казбека.

Вот шум подвод и скрип колес смешался с ревом Терека и затерялся где-то в бездонной кутерьме ущелья.

Турс, как и вчера, шел последним, за последней арбой. Долго раскачивался на серой дороге его могучий, темный силуэт. Но наконец не стало и его. Ушли.

Они покинули родные горы, когда над ними стояла глухая ночь и было еще очень далеко до рассвета.

... ГЛАВА 2

Вы можете разместить эту новость у себя в социальной сети

Доброго времени суток, уважаемый посетитель!

В комментариях категорически запрещено:

  1. Оскорблять чужое достоинство.
  2. Сеять и проявлять межнациональную или межрелигиозную рознь.
  3. Употреблять ненормативную лексику, мат.

За нарушение правил следует предупреждение или бан (зависит от нарушения). При публикации комментариев старайтесь, по мере возможности, придерживаться правил вайнахского этикета. Старайтесь не оскорблять других пользователей. Всегда помните о том, что каждый человек несет ответственность за свои слова перед Аллахом и законом России!

© 2007-2009
| Реклама | Ссылки | Партнеры